На следующий день возмущенные рабочие Костромского завода кровельной продукции прислали в Бонячки депутацию: «Присоединяйтесь к нашей стачке!» Однако ни один работник мануфактур «Товарищества» не принял участие в забастовке: слишком уважали хозяина, Александра Ивановича. В городе Бонячки скорбь выражали служением панихид за погибших… и молитвами за расстрельщиков.
– Капитан Шевцов, задержитесь, – нетерпеливо бросил полковник Панин в спину выходящего с заседания штаба Валерия Валерьяновича.
– Слушаю, ваше высокоблагородие, – Шевцов застыл, обернувшись.
– Господин капитан, нижесказанное напрямую относится к чести нашего подразделения, оттого попрошу отнестись к обсуждаемому предмету крайне серьезно.
– Так точно.
– Правда ли, что вы содержите в вашем доме в Петербурге бывшую бродячую цыганку? Послушайте: мне нет дела до ваших вкусов и пристрастий, но ее пребывание в вашем доме компрометирует часть.
Лицо Шевцова вспыхнуло.
– Константин Назарович, не будь вы старшим по званию и давнишним боевым товарищем, я потребовал бы удовлетворения.
Полковник, тяжко вздохнув, потер наморщенный лоб. Он многое повидал на своем веку, поэтому был мудр и проницателен.
– Неужели все так серьезно, Шевцов? Вы женаты, но жена давно оставила вас, больше пяти лет назад, не так ли? Потребуйте развода через Синод – и вступайте в новый брак. Но оставить сей сюжет без последствий я не могу.
– Никак нет, господин полковник. Вы неверно истолковали: я не состою с означенной молодой особой в амурных отношениях. Она… в некотором роде удочерена моим отцом. Стало быть, названная сестра.
– В самом деле? Любопытный расклад. Однако она привлекательна, не так ли? И поет в опере?
– Не думал, что вы настолько информированы.
– Ваши обстоятельства встревожили меня, Валерий Валерьянович. Я был вынужден провести некоторое расследование. Так что, правду ли говорят, что молодица столь хороша?
– Позвольте поправить: барышня. Вот фотографический снимок. Судите сами.
Господин полковник принял фотокарточку и ощутил форменное удушье. Нежнейший взор девушки проник в самую глубину одинокой полковничьей души. Откашлявшись, он с сожалением вернул карточку Шевцову. Лучше б он ее и не видел.
Потирая застывшие ладони, молодой купчик 2-ой гильдии боязливо поджидал у дверей театра измученную Лию Валерьяновну.
Усталая артистка не слишком благоволила кавалеру: царственно позволив вручить ей укутанный букет оранжерейных розанов, она подозвала собственный экипаж и тут же исчезла.
Проезжая по мощеной булыжниками мостовой, молодая дама в задумчивости созерцала проплывающие мимо понурые питерские улицы.
Вернувшись в свою квартиру на Невском, она подозвала прислугу:
– Писем не было от Валерия Валерьяновича?
Ответ оказался неутешительным. Вот уже три месяца от него нет писем. Забыл? Ранен? Убит?
Лия Валерьяновна содрогнулась. Нет, нельзя так думать: тьфу-тьфу-тьфу. И еще – сохрани, Боже. Неясным образом в девушке уживалось церковное благочестие наравне с «православным язычеством». Где ты, Шевцов? Объявись.
Наступал последний предвоенный 1913-ый год.
Не прикасайтеся помазанным моим
и во пророцех моих не лукавнуйте.
Откуда источник греха, оттуда и бич наказания.
Якоже бо беху
во дни прежде
потопа,
ядуще и пиюще,
женяшеся и
посягающе,
до негоже дне
вниде Ное в ковчег,
и не уведеша,
дондеже прииде
воде и взят вся…