Валерию Валерьяновичу Шевцову была оказана честь выступить поручителем на венчании Илоны, в крещении Лии, выходившей замуж за полковника стрелковой пехоты Панина, командира и старинного боевого товарища Валерия Валерьяновича по Туркестану. На свадебное торжество, среди прочих, был с удовольствием зван бывший сослуживец и приятель по полковым пирушкам штабс-капитан Захар Томшин, человек уравновешенного и рассудительного темперамента, но под хмельком да в доброй компании – затейник и пародист.
Полковник Панин недолго добивался сердца девушки: кто не пленился бы бравым, награжденным орденами офицером, деликатным и отменно остроумным ухажером! Илона отринула прежние помыслы и вверилась Константину Назаровичу безоглядно.
Хоть и не возбранялось ему брать в жены крещеную цыганку, на косые взгляды свет не скупился. Но Константин Назарович был дворянином старой закалки, напористым и решительным, на пустяки не разменивался. Единожды полюбив, умел быть преданным до гроба.
Взволнованный и умиленный Валерьян Валерьевич благословил к венцу свое Богом посланное, утешное дитя. Суровый полковник с замиранием сердца опустился на колени рядом с избранницей. В дар обручённым Шевцовы преподнесли венчальные иконы и семейную реликвию – старинное издание Библии XVIII века.
Счастье Илоны было безмерным. Правда, ложку дегтя в свадебный мед добавили стачки рабочих: 7 июля пара не сумела добраться до пошивочной мастерской торжественных нарядов на Безбородкинском проспекте[22].
– Константин Назарович, там, вроде на трамвайных путях вагоны лежат? Опрокинутые. Боязно ехать, – струсила Илона.
– Милейший, выезжай из квартала! Живо в объезд, – не отвечая невесте, скомандовал извозчику Панин.
Вместе с красными флагами над баррикадами топырился, провисая мешком, одинокий транспарант «Товарищи бакинцы, мы с вами!». В конце улицы показалась конная полиция. Булыжник, пронесшись кометой и просвистев над экипажем, грохнул по стене и отскочил рикошетом.
– Стрелою мчи, – прикрывая собой Илону, загремел полковник.
– Бог весть что такое, – гневался он, выпрямляясь во весь рост, оказавшись на безопасном расстоянии от бунтовщиков.
– А вы, барин, не слыхали? 4 июля на Путиловском полиция рабочих расстреляла, вот и стачки, – вмешался извозчик.
– Дело знай – на дорогу гляди, – одернул его Константин Назарович.
Впрочем, к окончанию Петровского поста волнения почти иссякли: владельцы заводов поувольняли смутьянов и освободили от них заводские общежития.
А свадьба и вовсе заставила молодых забыть обо всем на свете, кроме собственного счастья.
Патриотические флюиды плотно насыщали воздух; гражданские краснобаи на высоких постах и записные штабные генералы готовы были биться с Германией и Австрией до последней капли крови последнего новобранца. Общество сплотилось в невероятном подъеме, недавние революционные брожения отступили в небытие. Вчерашние смутьяны – студенты и поэты – записывались ополченцами.
Светские львы и львицы, даже приближенные ко двору, объединялись во всевозможные комитеты «помощи нуждам фронта». Стало необычайно модным вести на раутах и балах беседы о скорой победе российского оружия, об участии в общем деле. Парадный патриотизм вошел в моду, затмевая здравый смысл. Восторженная толпа, сотрясая воздух и «кидая чепчики», начинала по легкомыслию верить, что она и есть противостоящая кайзеру сила. Дамы публично выражали готовность стирать ухоженными, аристократическими ручками окровавленные бинты, очевидно, надеясь, что до этого все-таки не дойдет и что пожертвование на фронтовые подарки, с носовыми платочками и портсигарами, будет сочтено вполне удовлетворительным вкладом во фронтовое обеспечение российских солдат.
Тех, кто не до конца утратил рассудок в спертой атмосфере шапкозакидательства, порицали, объявляя чуть ли не германскими агентами. Мрачная сатира антивоенных писателей и поэтов встречала раздражение и непонимание; читатели кривили губы и выбрасывали их сборники прочь.
Шевцов-младший шел мимо группки вчерашних почитателей, освистывавших сегодня бывшего кумира. Тот – сквозь улюлюканье и ругань – пытался донести до публики свои опасения: