29 февраля 1912-го рабочие забастовали – сперва на том прииске, где надрывался на тяжелой работе Василий Николаевич, потом и на остальных. Сам Василий Николаевич ходил из барака в барак, собирая подписи под петицией Центрального Стачечного комитета:
– Василь Николаич, а весь суп намешали люди Лены Голфис[21]. Помнишь, сентябрем наскочили на «Лензоту», хотели прииски захватить? Не вышло, так теперь народ мутят, чтоб зотовские акции обрушить. А мы и слушаем их, будто малолетки-несмышленыши.
– Они намешали – а мы расхлебаем, с прибытком для себя. Дело будет, вот увидишь. Все приисковики поклон за ходатайство отдадут.
3 марта большинством голосов петицию приняли. 6 марта администрация сообщила, что готова ее рассмотреть, но работы должны быть немедленно возобновлены – в противном случае всех ждут увольнения. Настрадавшиеся рабочие не верили обещаниям и были непреклонны.
Владельцы прииска и местная жандармерия перепугались. Ночью 4 апреля ротмистр Трещенков распорядился об арестах, что и было незамедлительно исполнено. Но рабочие прииска своих не бросали.
– Спокойно, не напирай. Организованней – и давайте без гвалта.
– Макарий Климентьич, топчешь ноги, как медведь, нельзя ли побережней.
– Прокопий, выйди прочь из колонны! Пьяных не берем.
– Я токмо выпивши!
– И где назюзюкался, ухарь? Ведь мы винные лавки позакрывали от греха подальше.
– Дуня, не вяжись с мужиками, женщины тут не к месту.
– Я с мужем!
– Да пусть идет, жалко нам что ли. Дунь, вставай сюда!
Ворсистою гусеницей трехтысячная колонна манифестантов поползла к Надеждинскому прииску. Золотодобытчики несли письменное ходатайство об освобождении тех представителей Стачечного Комитета, что подавали экономическую петицию об улучшении условий труда и были арестованы.
– А ну как нас всех поувольняют? Куда потом податься?
– Хуже не будет!
– Хвост не поджимай!
– Сто раз говорено: решили ведь, что выступаем разом. Всех не уволят.
– Михалыч, хорошо тебе: ты из Сибири – а нам, если что, в Россию вертаться! На дорогу полжалованья изведем.
– Труса не празднуй! Бодрей вперед смотрим, товарищи!
– Что там на пригорке? Зачем солдаты? Войска вызвали?
– Та не-е-е, это прокурора охранять, вчера пожаловал.
– Пусть посмотрит на наши страдания.
– Не на наши страдания приехал смотреть, а преступниками нас объявить!
– Ребят, вроде ружья у них?
– А как солдату быть без ружья? Когда у них по уставу положено.
– Да ведь ихние ружья стрелять умеют.
– В своих не станут, мы ж не япошки какие.
– А пятый год забыл?
– Известно, тогда царь заводил наказал!
Смущаясь и робея, люди, однако, продолжали движение, не веря в худшее. Залпы прозвучали неожиданно. Будто подкошенная трава, упали Роман-босяк, Василий-путиловец, увалень Макарий Климентьич с женой Евдокией и еще более сотни ходатаев. Стонали на земле раненые. Визжа, брызнули в стороны женщины. Колонна смешалась и, обратившись перепуганной толпой, отхлынула прочь.
Так погиб старший сын путиловца Николая Чернышова. И не воскресили его ни государственная и думская комиссии, осудившие злодеяние; ни разжалование ротмистра Трещенкова, отдавшего пагубный приказ. Ни фактическая остановка местной золотодобычи. Почти всех рабочих уволили, а новых набрать не сумели: весной дурная слава приисков прокатилась по всей России. Но Государю доложили о случившемся только в мае, когда не стало возможности укрывать злосчастие – во всех газетах звонили о трагедии, свершившейся «по вине преступного режима».