Если он, обер-офицер Российской Империи, пребывает в подобном томлении и скептицизме, то что мерещится его солдатам – завшивленным и изможденным, смердящим, голодным, тифозным, с кровоточащим стертыми ногами. Беспомощным, будто скотина на бойне. Боеприпасов давно нет. Палками им, что ли, отбиваться против пушек и мортир? Двадцатый век наступил, а все штыком орудуем, кавалерией да пиками наваливаемся. Дела наши неважные. Так-то вот, штабс-капитан Томшин.
В «Яру» шумел превеселый кутеж. Ресторан был полон, словно прожигатели жизни торопились воздать должное божкам чревоугодия, пития и сладострастия, опасаясь, что война положит этому скорый и внезапный конец.
Вся адвокатская контора Порфирия Осиповича, обняв упругие попки танцовщиц, залихватски дрыгала ногами. Вспученные животики, правда, мешали развернуться, но в своем воображении козлобородые дядьки почтенного возраста довольно высоко вскидывали нижние конечности. Сопровождавшие их дамы отвечали на это вымученными игривыми улыбками.
Однако скоро все присутствующие впали в эйфорию: прямо на стол высыпали заветный порошочек. Ведя игривые разговоры, все время от времени наклонялись к столу и втягивали носом зелье через бамбуковые мундштуки.
Незаметно беседа перетекла в бессмысленное хихиканье, затем в гомерический хохот, а после – в громовой храп. К утру взгляду окружающих предстала достойная компания, раскоряченная в диковинных сонных позах с застывшими лицами.
В батальоне, где служил штабс-капитан Томшин, произошло недоразумение: пулеметчик пятого взвода Ларион Березин опоздал на построение – живот прихватило.
Господину полковнику Герберу, как назло, случилось быть не в настроении: накануне денщик не вычистил занавоженных сапог.
Негодуя, офицер выхватил сыромятный арапник и принялся охаживать провинившегося:
– Окопная гнида!
Быстрым движением Томшин удержал каравшую руку:
– Остановитесь! Вы изволили ударить бойца, товарища по оружию!
– И что? Сами понимаете, быдло необходимо учить и воспитывать.
– Чем воспитывать – рукоприкладством? Ваш поступок отвратителен.
– Прекратите истерику, вы не барышня.
Томшин не отпускал полковничью руку:
– Тотчас прекратите!
– Ах ты… смутьян!
Вспыхнул чудовищный скандал. Томшин догадывался, что рапорт о его проступке немедленно будет направлен в штаб армии. Помимо того, господин Гербер лично вычеркнул Томшина из списка кандидатов на Георгиевский Крест.
Помощница палатной медсестры Варюша Чернышова, запыхавшись, влетела в госпитальную залу Царскосельского лазарета:
– Господа раненые офицеры! Не погубите!
Мужчины принялись потешаться над ее заполошным видом. Варваре это было безразлично.
– Главный врач госпиталя с обходом – по местам прошу! Ну, уберите кальсоны! Опять ваши портянки благоухают, господин Миранцев, – прячьте… Ну уж теперь поздно думать про стирку, суйте под матрас! Фортки скорее. Ну кто позволил в палате курить, баловники! Почем бумаг накидали – газетищи веером. Давно бы выкинуть, берегут неизвестно зачем. Не лгите, господин Вольский: в уборных бумага точно имеется. И обойдитесь без пошлостей, прошу вас, посовеститесь дамы. Сейчас я эти газеты прихвачу, все мусора меньше. Смотрите же – не подведите.
После обхода Вароненок, комкая слежавшиеся газеты на растопку, обратила внимание в рубрике «Наши герои» на статью фронтового корреспондента Кавказской армии «Дежавю: русский штык, обращенный против османцев». Взгляд привлек один из случайных снимков: офицер в накинутой шинели – взгляд сосредоточен, на лице аскетическая строгость. Худые скулы обтянуты загрубелой кожей, покрытой темным загаром, как бывает у европейца, прокопченного азиатским солнцем. Внешность преждевременно постаревшего человека, который устал от войны и бесстрастно принимает ее перипетии. Незнакомец породил неожиданный отклик в Вариной душе. Она точно давно потерянного родственника обрела. Откуда эта уверенность, что она его знает, эта потаенное родство? Почему ей так близко это выражение тихого, немятежного упорства и сдержанной суровости, за которыми кроются вдумчивость и приверженность долгу и чести? Имя офицера ей показалось звучным: В. В. Шевцов. Варя вырезала статью и спрятала среди документов.
Как опытного офицера, наилучшим образом показавшего себя в боевых действиях, полковника Шевцова перекинули на провальный Северо-Западный: фронт захлебывался, требовалось подкрепление – опытные боевые офицеры.
Затем началось великое отступление: русские части покинули Польшу и Галицию. 3 сентября полк Шевцова, среди прочих, оставил Вильно. К 19 сентября, избежав угрозы окружения, фронт наконец стабилизировался по линии от Риги через Двинск, Барановичи и Пинск до Дубно и Тернополя.
В армии воцарились отчаяние и уныние. Войска несли огромные потери убитыми и ранеными, заболевшими и умершими от тифа, пропавшими без вести и попавшими в плен. Генерал Деникин характеризовал ситуацию на Юго-Западном фронте, что, впрочем, в значительной степени относилось и к Северо-Западному, – следующим образом: