Определив Шевцова на ржавую кровать с заскорузлым, засаленным матрасом, вероятно, набитым слежавшейся соломой, медсестра вколола двойную дозу морфия и предупредила о предстоящем хирургическом вмешательстве. Шевцов занимал одну из больничных кушеток, выстроившихся бесконечными тесными рядами. Никакой приватности.
Время текло инквизиторски вяло. Наконец Шевцова вызвали в операционную, укололи морфином, дали втянуть кокаину – и велели терпеть. Под скальпелем Шевцов выпучивал глаза, стиснув рот. Хрипы потоком извергались наружу. Хирург, не отвлекаясь от работы, деловито покрикивал, чтобы терпел и не дергался.
Окончив истязание, его снова отослали в палату. Шевцов затребовал еще одну дозу морфина и отключился. Ему мерещилась Дворцовая набережная. Их взвод торжественно марширует под щелкающим по ветру бело-сине-красным флагом. Здоровое, мощное счастье их молодости солнечными бликами отражается в окнах; раскатистое «ура» заполняет пространство. Милые барышни сверкают в толпе радостными улыбками. Незабвенные дни юнкерских сборов. Валерий Валерьянович медлил открывать глаза – не хотелось возвращаться в неприглядную действительность.
Стоя в ногах кровати, его созерцало милое, юное создание в медицинской форме. Дружеская улыбка раздвинула потрескавшиеся губы Шевцова:
– Хорош Квазимодо?
Варя прыснула и, забавно смутившись, быстро отошла.
Каждый день Шевцов неукоснительно отправлялся в процедурную на перевязку. Медсестра усердно промачивала марлю водою – и все равно приставшая к ране повязка отдиралась с жестокой болью. Шевцов молча корчился, не желая терять достоинство.
– Терпеливый какой, богатырь, – беззлобно подначивала сестричка.
Боль и кровь были для нее обыденностью.
Шевцова сестрички ублажали: раздобыли удобный матрас с приличными простынями, самые мягкие полотенца, не пропускали уколы обезболивающего. Начинали с него раздачу пищи и первым вызывали на процедуры. Шевцов воспринимал даруемое ему предпочтение с непроницаемым спокойствием, оставаясь по сути глубоко безразличным. Со времени расставания с Лизой всякий намек на нежные чувства вызывал у него чувство сильного отторжения.
Возвращаясь в палату, Шевцов укладывался на кровать и мысленно прокручивал в голове: где допустили ошибку в стабилизации линии фронта? Какие подразделения и орудия нужно было расположить по-другому? Рана ныла, Шевцов отмахивался от нарастающей муки, пока Варвара не приносила шприц с морфием. Он ждал ее появления, как освобождения, позволяющего отвлечься от изнуряющей боли.
Имея отличную память, Шевцов в деталях мог представить себе отмеченную на карте диспозицию русских сил и сопоставить ее с реальным положением дел. Наскучив разбором так и не осуществившихся планов, Шевцов принимался складывать стихи. Сперва выходило несуразно, но со временем строчки обрели гармонию, заструились ручьем, даруя отдохновение от непрерывных мыслей о войне.
– Приговариваются к расстрелу… – саднящий гриппозный голос капитана Дружн
Слушавшие приговор хмурые люди реагировали по-разному. Широкоусый ополченец с Питерской верфи ожесточенно сплюнул под ноги; вольноопределяющийся вечный студент заплакал, ненавидя себя за глупейшие слезы; мобилизованный деревенский лапоть повалился на колени, неистово крестясь; смуглый плосколицый бурят заозирался, пытаясь прочесть по лицам, что происходит: он не вполне понимал по-русски.
Военно-полевой суд определил вину пойманных дезертиров, особенно уделяя внимание отягчающему обстоятельству: солдаты захватили оружие – винтовки, так необходимые фронту. Приговор поспешно привели в исполнение. На этот раз труды агитатора Бориса Емельянова по расшатыванию армии и распространению с дезертирами революционных идей пропали даром.
Доставили письма, и Шевцов нетерпеливо повернул голову – так и есть, письмо от отца. Тот пытался поддержать, как умел: уверял, что мужчинам уместны шрамы и что он, безусловно, гордится храбрецом-сыном. Валерьяну Валерьевичу довелось поучаствовать в комитете по финансированию заказа на изготовление мыла для фронта, о чем он и сообщил. В церкви они каждый день служат панихиды по павшим и молебны о здравии воинства: держитесь, мол. «Боевой отец», – улыбнулся Валерий. Знакомый почерк навеял воспоминания о семье и Петербурге. Будто дома побывал.
– Письмо получили? – полюбопытствовала Варвара.
Шевцов был замкнутым – мужчиной, недолюбливавшим посторонние взгляды через плечо, но сегодня его потянуло поделиться впечатлениями с доброжелательным собеседником. Полная детского сочувствия маленькая Варя замечательно к тому располагала.
– От отца. Давно не виделись. Он в Гатчине – городок такой в предместьях Петрограда.
– Да я ведь родилась в Питере, знаю.
– Петербурженка? Земляки, – благодушно отозвался Шевцов, – а в городе где живете?
– В Рождественской слободе.
– Милая, что же ты делаешь на войне?
– Нужда погнала: жалованье платят и пайки дают.
– Сколько тебе лет? Как же тебя отпустили? Где твои родители?