– Не помню я родителей. Отец мастером был на Путиловском. Его убили в январе 1905-го. Мама умерла через полгода. И – вообразите – все от нас отступились. Как с работы снимать да за стачку ассигнациями выдавать – у политических деньги были, а как за семью убитого вступиться, так и дела никому не стало. Старшие брат с сестрой меня поднимали. Слава Богу, помогал один благодетель. Тем и держались.
– Соболезную. Как отец погиб?
– Во время шествия рабочих к царю.
– Вот как? С гапоновским «Сообществом»?
– Кажется, да. Да он и не хотел идти, забастовщики с работы только что не выгнали. Уговаривали рабочее товарищество не посрамить. Сестра рассказывала.
– Где ж такая трагедия произошла?
– У Нарвских ворот. А вот наша семейная карточка. Замусолилась, конечно, но разглядеть можно.
Варвара достала из-за пазухи и бережно развернула бумажный конверт:
– Видите? Это я маленькая совсем.
У Шевцова перехватило дыхание: широкое усатое лицо расстрелянного рабочего на потемневшей от свернувшейся крови мостовой намертво въелось в память.
– Постой, как отца звали?
– Николай Николаич Чернышов.
Шевцов приумолк. Вот как повернулось. Валерий Валерьянович не осмелился рассказать Варваре правду о смерти ее отца.
С того дня Варя частенько подсаживалась к Шевцову поболтать; между ними потихоньку протянулась незримая нить взаимной симпатии. Девушка была единственной, кого Шевцов допустил в свой обособленный внутренний мир. Валерий Валерианович встречал ее с ласковой приязнью, словно специально поджидал. Варя отвечала простодушным восхищением, не умея этого скрыть. Шевцова трогало наивное благоговение славной девчушки. В палате над ними подтрунивали. Варенька вспыхивала и спешно удалялась. Шевцов, отворачиваясь, улыбался в подушку. Ему стало легче ждать выписки.
Ко времени прибытия в прифронтовой лазарет Варвара еще не вполне распрощалась с детством. Но война не спрашивает возраста. Ей наскоро пришлось осваивать азы выживания при отсутствии гигиенических удобств, неограниченном рабочем дне и частой передислокации лазарета. Это не мешало ей оставаться жизнерадостным и милым ребенком, должно быть, благодаря молодой энергии и природной выносливости. Варя практически не подвергалась непристойным приставаниям раненых, по контрасту с куда более приметными девушками старшего возраста. Варя терялась на фоне своих товарок, что было ей на руку: так она избегала нескромного мужского любопытства.
По неопытности Варвара не раз получала выговоры. Но на войне учатся быстро. Рук отчаянно не хватало. Постепенно ей стали доверять дела посложнее – от первичного осмотра на сортировке поступающих до ночных дежурств по отделению, во время которых нужно было до прибытия врача ставить катетеры, останавливать кровотечение разбереженных перевязками ран, управляться с кислородной подушкой, прикладывать пиявки, пускать кровь гипертоникам. Юность девушки вызывала у раненых недоверие. Варя должна была доказывать, что обладает нужными навыками и работоспособностью. Убедившись в смышлености и легкой руке молоденькой медсестры, раненые довольно скоро начали требовать к себе именно Варвару. Работая, она бывала нарочито серьезна, боясь оплошать. Со временем, впрочем, девушка научилась непринужденно шутить и балагурить во время процедур – пациенты отвлекались и легче их переносили.
Вся Варина жизнь теперь сосредоточилась на работе. Праздные воскресные прогулки по Петрограду, подруги по женской гимназии, девичьи секреты, нашептанные милой сестре, бантики, фасонные переднички, куклы и скверики – все осталось немыслимо далеко, в невозвратном прошлом.
После гибели старшего брата-кормильца Варе пришлось определиться в Красный Крест. К сестре Марии Николаевне посватался вежливый купеческий сынок. Варвара, закончив учебную практику в Царскосельском госпитале и не желая мешать молодым, подала прошение о направлении в полевой госпиталь. Охотников ехать в лазарет действующей армии в прифронтовой зоне находилось немного – юную Варю взяли без опыта, не предъявляя поначалу особых требований. Варвара скоро приняла свой жребий: сирота не была избалована жизнью.
Со временем опыт ранней самостоятельности развил в девушке неприхотливость и уживчивость, которые сочетались с обезоруживающей наивностью, безоглядным великодушием и внутренней чистотой. Словно не была она уроженкой развращенной до мозга костей, сумасшедшей столицы. Грязь не приставала к ней: она ее и не замечала. Собственно, сама ее натура росла из незримого мира, созвучного миру отца и сына Шевцовых, несмотря на разницу в происхождении и возрасте. Не из-за этого ли внутреннего родства наладилось между неискушенной Варей и умудренным жизнью Валерием Валерьяновичем безотчетное тяготение, хоть Шевцов и привечал ее с шутливой иронией, добродушно посмеиваясь над Вариным ребячеством.
Ее девчоночье жизнелюбие и сердечная прямота, в сочетании с удивительной неуязвимостью для пошлости, заставляли Шевцова повторять про себя любимые с училища строки: