Первым делом полковник отправился к отцу. Валерьян Валерьевич радовался от всего сердца. По стариковской слабости он даже пустил слезу. Ведь жив сын, продолжатель воинского дела, – да в такое-то время.
Почтенный ветеран «врос в землю», потеряв росту сантиметров с десять. Отнекивался от вопросов о немощах – сестры наябедничали. Не расставался с тростью, с трудом вышагивая, словно циркулем загребая левой ногой. Хуже владел он и левой рукой; левое плечо сильно выдавалось вперед. Но храбрился: не дай Бог сын что заметит.
Зато жаловался на нерасторопную прислугу, опасался за ключ к тайным шкатулкам с завещанием. Плакался о погубленном, разоренном имении: нечего любимому младшенькому наследством передать. Пенял на старшую Анну: не держит в почтении семейство, внучки распутные; муж – ни то ни се, ни мир ни война. Зинушка – душка, навещает частенько, правда, всегда не прочь полтинник позаимствовать, да иной раз и без отдачи. За Софочку радостно: боготворимой женкой живет. Да на сорванцов бы побольше управы: балованные больно.
А любезная Лялюшка – услада души: и приветлива, и заботлива, и услужлива, и памятлива на дни семейных торжеств, да и не прочь послушать лишний раз про стариковские заботы. Надеется, что не слишком ей докучает. И надо же – вот история праведного Иова. Именно с ней и приключилось несчастие: преждевременные роды, девочка слабенькая – Таисьей нарекли. Кричит, блаженненькая, день и ночь, уж мать с ней всякий сон потеряла. Что значит – мужа на войне покалечили. Легко ли непраздной такое пережить. Съездил бы, Валера, проведал сестрицу названую; больно привязана к братцу.
Валерий скоро собрался с визитом. И как раз к месту: Тасю крестили во Владимирском соборе. Шевцов сподобился стать крестным. Рослый офицер нежно удерживал примолкшего в крепких, но деликатных руках младенца, чем растрогал даже арктически холодного Панина. Полковника комиссовали по ранению. Он хромал, к перемене погоды нога болела. В этом далеком от посторонних глаз окружении Валерий Валерьянович нашел теплый прием и радушные сестринские объятия Илоны. Это и была его настоящая семья. Ближе, чем кровные сестры.
– Валерий, как там – на передовой?
– Константин Назарыч, за новостями не следишь? Газетчики все события наперед знают.
– К газетным публикациям отношусь скептически. Хотелось бы из первых рук.
– А, ну что ж. Катастрофим.
– Поподробнее? Смотрю, с критикой – все, кому не лень. И ты тоже замахиваешься на государственное устройство?
– Здравая критика – не значит «замахиваться». Самодержавие, конечно, последний фундаментальный оплот… Раскачивать корабль государственности в условиях войны – преступление вдвойне. Но! Это не отменяет того, что страна решительно была не готова к войне с прекрасно технически оснащенной, индустриальной Германией. Союзники, как водится, «поддержали»: сорвали поставки снарядов, забрав притом плату золотом. Защитить братскую Сербию было, несомненно, делом чести… Но, Боже мой, какой ценой! Мы несем невероятные потери, мы гнием в окопах, нас травят газами, сносят артиллерией… Мы даже отстреливаться не можем! Боеприпасов нет, продовольствие на передовую доставляют с задержками, повсюду саботаж, солдаты негодуют и ропщут. А эти наши сытые и благополучные псевдопатриоты в тылах размахивают флагами и требуют «до победного». Любою ценой. Но не за счет собственных жертв, а исключительно ценою наших.
– Каков же выход в сложившейся ситуации, как тебе видится?
– У меня все еще мысли – вразброд. А ты как полагаешь, Константин Назарович?
– Пойти в широкомасштабный прорыв и, развив наступление, закончить войну в пределах наших государственных границ. Заключить мир – настолько выгодный, насколько это возможно, и выйти из войны. Германия в такой ситуации будет только приветствовать мир, поскольку для нее затруднительно далее держать два фронта, а то и пойдет на уступки – потребовать контрибуции.
– Самое сложное в твоей программе – обеспечить еще один прорыв.
– У нас в наличии блестящие полководцы.
– Ты имеешь в виду Брусилова? Полагаешь, он справится?
– Нам остается надеяться.
– Но Брусилов считает возможным закончить войну только на территории противника. С точки зрения доступных ресурсов, со временем перевес в войне неизбежно станет клониться в нашу пользу. Но в условиях постоянной смены министров, революционного брожения и разложения в армии – это бесполезно.
– Так что ж, выходит, ты – пессимист, Валерий?
– А ты? Как о себе мыслишь? Я – реалист, убежденный.
– И я, пожалуй. Однако позволь заметить: хоть меня и раздражает до зубной боли истерия упадничества, но посещает тайная мысль: мы ведь с тобой ничем не лучше записных пустозвонов, коими изобилует наше любезное Отечество. Всяк владеет точным рецептом спасения Родины, и у каждого он – свой. У меня ощущение, что нас и правда неумолимо влечет к катастрофе. Чужим – не сказал бы. Но ты – до мозга костей наш. Скажу. На самом деле я не знаю, что следует предпринять для предотвращения полного краха.