«Наваждение. Блажь», – думал захмелевший Шевцов, отмахиваясь от видений. Сколько же можно плавиться под гнетом извечного любовного тяготения. Или это буянит разогревающий чрево хмельной напиток?
В вокзальной суете Варшавского Шевцов столкнулся с Клавдией Владимировной, медсестрой из Вариного лазарета. Поздоровались. Женщина торопилась воротиться обратно в госпиталь, успеть до новой передислокации. Перекинулись парой малозначащих фраз.
– Валерий Валерьянович, не желаете разузнать, как Варвара Николаевна?
Шевцов безнадежно махнул рукой:
– К чему это теперь?
– Мне казалось, вы проявляли определенную взаимную дружественность… Или даже личную симпатию… В госпитале пересуды о вас, конечно, разные бродили… Возможно, мы заблуждались. Тогда не стану вас беспокоить известием…
– В чем дело? Поелику помянули «Аз» – изрекайте и «Буки».
– Мы попали под бомбовый аэроплановый удар – случился пожар. Варвара Николаевна эвакуировала больных и поздно спохватилась. Она обгорела: сначала одежда, а потом и…
– Как вы сказали?
Боль взорвалась в голове Шевцова. Он опрометью кинулся к Зиновию Андреевичу и, ничего не объясняя, подхватил чемодан:
– Один к Ане едешь.
Ошарашенный родственник заметался:
– Как? Почему? Что случилось? Куда ты?
– В кассы – мне срочно продлить бронь в сторону Витебска. Потом как-нибудь расскажу!
Упершись лбом в мелькающее сотнями огней холодное темное стекло вагонного перехода, Шевцов нетерпеливо повторял созвучно перестуку колес:
– Скорей… Скорей… Скорей!
Клавдия Владимировна ревниво поглядывала с известной долей женской зависти: «Да, надежен. А как заботлив – любит, должно быть».
Соскочив с поезда на знакомом полустанке, Валерий Валерьянович забегал в поисках подводы. Едва нашел – переплатил втридорога. Спешно погрузил на соломенную подстилку утомленную Клавдию и настоятельно распорядился трогать, поминутно взбадривая неторопливого хуторянина.
Взлетев на знакомый пригорок, обозрел обширное пепелище и дальше – серые шатровые палатки временных больничных отделений.
– Сергей Викторович! Добрый день. Где… Варвара Николаевна? – запыхавшись, накинулся на коренастого мужчину, прилаживающего чемоданчик в телегу.
Вздернув от неожиданности кустистые брови, начальник лазарета обернулся и узнал Шевцова:
– А-а-а… Незадачливый воздыхатель… Поздно пожаловали, батенька. Транспортирована для кожной пластики спины в Москву, к профессору Лучковскому. Вот там и ищите.
К зиме в Петрограде усугубились перебои с продовольствием. Под косыми нагайками дрянной измороси простывшие жены рабочих жались в очередях, ожидая подвоза дешевого ржаного хлеба. Пшеничные сдобные булки стали не по карману: инфляция. Цены устремились к недостижимым высотам. Подпольные агитаторы успешно вели в очередях революционную пропаганду, недовольные женщины ее подхватывали. Распространялись подогревающие злобу листовки. Отчаянные текстильщицы бастовали – и теряли работу.
В городе начались массовые увольнения с Путиловского и Ижорского: правление заводов, выполнивших военный заказ государства по снарядам, могло теперь позволить себе оставлять без внимания экономические стачки – строптивые рабочие тут же выгонялись за ворота. Зачинщиков брали под арест. Уволенные изо всех сил возмущались.
До предела сжатая пружина распрямилась 23 февраля, после многочасового бесполезного дежурства в хлебных очередях. Оповестили об отмене привоза – и как раз в канун нового международного праздника трудящихся женщин.
Женщины всей огромной очередью двинули на заводы – снимать с работы мужей. Волнение прокатилось по городу. Всеобщая стачка! С Выборгской стороны колонна рабочих, втягивая по дороге прохожих студентов и случайных зевак, двинулась к Невскому проспекту.
Волнения застали полковника Шевцова по дороге в юнкерское училище – еле успел уклониться от стеклянного крошева: вдребезги расколотили витрину. Бурлящая толпа хлынула внутрь булочной и расхватала все, что там было. Шевцов с приставом, вмешавшись, разогнали магазинных грабителей. Валерия Валерьяновича чувствительно садануло камнем по уху. В их адрес выкрикивали оскорбления. Женщины совестили Шевцова и пристава, яростно обвиняя в душегубстве и осуждении их детей на голод. В конце улицы уже гремел, скрежетал трамвай, который с лязгом опрокинули набок.
С чьей-то легкой невидимой постороннему наблюдателю руки толпы хлебных бунтарей потекли в центр города, к военному коменданту Хабалову: стало известно, что в Петрограде запасы хлеба хранятся в военных резервах.
Выступления ширились, принимая неконтролируемый характер. Происходили невиданные пассажи: на Знаменской площади призванные на помощь казаки – под одобрительное хлопанье собравшейся интеллигенции – поколотили шашками плашмя наряд полицейских. Командир выхватил оружие – его полоснули клинком. Февральский мятеж окрасился кровью.