Пребывающий в состоянии крайнего возбуждения Валерий Валерьянович наведался к Паниным. В прихожей он заметил фетровое пальто отставного полковника: тот давно выходил на люди в штатском, опасаясь провокаций распоясавшихся бунтарей.
– Ну вот, Константин Назарыч, кажется, сбываются самые худшие из прогнозов.
– Не паникуй, дорогой мой: Ставка пришлет верные войска и все успокоится.
– Да я, собственно… Мне терять нечего, кроме головы и чести. Но по нервам щекочет. Чувствую полное бессилие. И побаиваюсь, что в этот раз так легко не обойдется.
– Что они там кричат? Опять хлеба?
– Нет, на этот раз требуют свержения самодержавия.
– Тогда – вешать.
– Всю толпу?
– Пожалел? Это мятежники. Тем более, по законам военного времени.
– Мятежников теперь – с полстраны. Слышали новости? Волнения докатились до Москвы, Кронштадта, Ярославля и Твери. Всех повесить?
– Всех. Слыхал, что в Кронштадте восставшие без суда и следствия расстреляли десятки офицеров! А вот из-за колеблющихся как раз подавить бунт и не удается… Или у тебя наготове другой вариант?
– Ты мое мнение знаешь.
– Про всеобщее покаяние? Утопия.
– Мнимая. Утопично оттого, что каждый на прочих кивает.
Разговор лопнул перепревшим сыромятным ремнем: с всклокоченным пушком на темечке заехала поприветствовать крестного розовенькая после сна, зевающая Тася – на маминой груди.
Валерий Валерьянович поднялся принять крестницу на руки – та немного подребезжала нутряным голоском от неудовольствия, отнятая от теплой матери. Но скоро утешилась, забавляясь шевцовскими знаками различия на мундире. Илона улыбалась, довольная самым роскошным на свете младенцем. Последнее время девочка с помощью бабушкиных рецептов поправлялась от золотухи – и сон ее налаживался. Кормящей вымотанной Илоне так необходим был отдых; тем более, что она опять ходила непраздной.
В городе все чаще гремели выстрелы. Из озлобленной толпы – в сторону защитников порядка и, наоборот, из воинских частей, отбивавших товарищей, – в революционный сброд.
А 26 февраля – по решительному распоряжению Государя унять тыловых предателей – армейцы наконец открыли по мятежникам настоящий огонь. В ответ ожесточение бунтарей достигло высочайшего накала. И, несмотря на настежь распахнутые теперь лавки военных резервов, они позабыли свои хлебные требования: теперь они добивались безоговорочной смены власти.
Стрельба возбудила рост стихийных возмущений. Павловский полк и Петроградский гарнизон перешли на сторону восставших. Чернь разграбила склады оружия. Вооружались все, кому не лень. Жгли полицейские участки. Захватили тюрьму и в порыве благодушия выпустили всех заключенных подряд, не исключая воров и насильников. Те не заставили себя уговаривать и быстро принялись за привычное дело: город накрыло бандитским террором. И, в довершение всего, восставшие, взяв в осаду Адмиралтейство, принудили к капитуляции коменданта Санкт-Петербурга генерал-лейтенанта Хабалова. Таковы были события, пережитые Петроградом в феврале 1917-го.
Попечением властолюбца Родзянки заседал теперь Временный Комитет Государственной думы, уже деливший будущие министерские портфели. Что не мешало Петроградскому совету рабочих депутатов заседать в Таврическом дворце – здании Государственной Думы.
2 марта заговорщики-генералы, предавшие забвению присягу, одержимые жаждой власти и завистью к несомненно ожидающим Государя близким лаврам победителя, вынудили Его Величество подписать отречение от престола, и тем же днем Временный комитет Государственной Думы явил на свет анемичное и бессильное, обреченное на быструю гибель дитя, названное Временным правительством.
Первым же указом Петроградский совет при потворстве нового правительства добивал российскую армию, непосредственную угрозу незаконнорожденному уродцу: солдатам предписывалось более не придерживаться дисциплины, что было немедленно понято на местах как дозволение расправляться с командирами и выбирать себе новых.
Тем временем жонглеры от политики всех мастей отчаянно балансировали на шестах революции, стремясь перехватить выбитые из государевой руки, летящие в бездну державу с булавой. Ловкачи-проходимцы, предатели и циники отличались друг от друга исключительно политической вывеской и степенью решимости подавить всех, кто придерживается иного мнения.
Не удивительно, что «Союз Михаила Архангела» и партии явных монархистов теперь были вовсе запрещены. Левым радикалам-террористам, напротив, расчистили все пути.
Временное правительство, в усердном рвении пошатнуть государственные устои Империи, отличилось разрушительными указами о полной и немедленной амнистии заключенных, политических и уголовников, одновременно с роспуском полиции, упразднением жандармерии, ликвидацией контрразведки, увольнением губернаторов, списанием только что построенных военных кораблей. Продолжились сии гениальные перемены печатанием диковинных денег в невиданных количествах и введением в городах продовольственных карточек. Волна глупости и предательства накрывала страну.