Чонхо все утро держится поодаль. Боится словно. Мингю отчасти понимает его: зная, что скоро ты утратишь нечто важное и тебе придется учиться жить без этого, ты инстинктивно пытаешься оградить себя от боли. Не хочешь сделать хуже. Не хочешь сделать больнее. Мингю знает, потому что проходил через это не один год. Мингю знает, потому что сейчас чувствует то же самое. Но в то же время – прямо противоположное.
– Я хочу попрощаться, – говорит он, все-таки поднимая голову.
Чонхо замирает, хотя и до этого казался абсолютно бездвижным. Он откладывает телефон, который все это время чернел потухшим экраном, и переводит взгляд на Мингю. Кофе на столе перед ним давно остыл, тарелка с хлопьями – нетронута.
– С кем?
– С семьей. – Мингю тянет руку к Куки, и тот сразу лижет ее пару раз. – С Сонёлем, Юбином, Тэёном. С этим миром.
Где-то в мусорке валяются две пустые коробки из-под салфеток и полотенце, почти полностью испачканное в его крови, которая до сих пор чернеет спекшимся тут и там под ногтями самого Мингю. Он думает, что любой другой человек уже давно бы умер от такого, потому что невозможно терять столько крови раз за разом, но все еще стоять на ногах – и пусть неуверенно. Он думает, что именно это и произойдет через несколько дней, если он не вернется.
(Но что, если возвращение в свой мир ничего не изменит?)
Их такси стоит в пробке почти целый час. Целый час, который Мингю мог бы обнимать Чонхо и рассыпаться на составляющие, но тот сидит, плотно прижавшись к двери, а Мингю понимает, что этот час ничего бы не дал. Им обоим страшно настолько, что других эмоций за белым шумом просто не чувствуется.
Он матери Мина звонит сразу почти, едва озвучивает свое желание попрощаться. Та трубку подхватывает после второго гудка, говорит что-то, говорит, а Мингю не хочется ее прерывать, но он все-таки делает это. «Да, я дома. Бабуля тоже. Приезжай, конечно», – слышит в ответ и не может сдержать облегченного вздоха.
А теперь он сидит в такси, вжимает пустую ладонь в обшивку сиденья и понимает, что не так должны прощаться люди, которые жизни друг без друга не видят. Не так они должны проводить последний день вместе – по разные стороны баррикад, реки, континента, миров. Вселенной.
Мингю вгрызается взглядом в затылок Чонхо, не замечает даже, что его рука сама скользит дальше и хватает чужую. Чонхо не вздрагивает, не оборачивается. Только молча сжимает его ладонь в ответ.
– Ты плохо выглядишь, – с порога говорит мать. – Опять приболел?
– Просто не выспался и устал. Осень, момсаль[7], ты знаешь, как это бывает, – через силу улыбается Мингю, пытаясь отогнать от себя картину, как он стоит в ванной и в попытках скрыть неестественную бледность намазывает на лицо тональник, который явно принадлежит Мину. Не помогло.
– Почему вы не на занятиях?
– Отменили, – с ходу врет Мингю, – да и хорошо. Выдалось время к вам заехать.
Мать Мина качает головой и расстроено вздыхает – явно недовольна тем, насколько прибито он выглядит. Он может ее понять – ему самому не нравится это осунувшееся лицо в зеркале. А ведь казалось всегда, что хуже не станет.
Чонхо молчит, улыбается только изредка: когда из гостиной выходит бабушка, после крепко обняв их обоих; когда их усаживают в столовой, Чонхо молчит. Мингю – рассыпается в пыль. Мингю смотрит на мать, которая его, но в то же время нет, Мингю помогает бабуле, когда та возится с посудой, он сам достает приборы, едва не выронив их по пути, но никто не замечает.
Мингю – рассыпается, распадается, растворяется. Он смотрит на проекции людей, которые когда-то были самыми важными в его жизни, но затем безвозвратно исчезли, обратившись прахом, он рассматривает черты их лиц, будто впервые видит и не узнает совсем, а на самом деле пытается впитать в себя каждую эмоцию, чтобы никогда не забывать. Мингю смотрит на Чонхо, который мягко улыбается на любой адресованный ему вопрос, который взглядов прямых избегает, но все равно внимательно наблюдает, потому что знает, что Мингю в любой момент может шлепнуться.
Он глядит на Чонхо, и будто бы каждая новая секунда, каждый вздох заранее наполнены смыслом.
Сможет ли он так же потом?
(Этих чувств так много, что на них, как на вечном огне, можно будет бесконечно жить, ведь правда?)
Все, во что он верил раньше, обратилось пустым звуком.
– Вы такие молодцы, – бабуля с размаху шлепает ложкой, наваливая Мингю еще риса, – что заехали. А то все учеба, вечеринки, девки всякие.
– Матушка! – возмущаются ей в ответ.
– А что? Ты на них глянь, у них молодость через задницу ветром свищет, но они все равно время на нас нашли, молодцы же.
Мингю не выдерживает и начинает смеяться. Откладывает ложку и едва не хохочет, низко склонив голову. Понимает вдруг, что это не смех вовсе, а приступ истерики, которая слезами собирается в уголках глаз. Плеча касается чужая теплая ладонь. Мингю знает, что это Чонхо.
– Простите, – он трет глаза, – просто это смешно прозвучало.
