Цефеиды. Андромеда полностью

Мингю слишком долго обнимает мать перед тем, как уйти. Он жмурит глаза, дышит глубоко и чуть не срывается на каждом выдохе. Впитывает в себя знакомый запах. Мать смеется, хлопает его по спине, говорит, мол, чего ты, могу заехать на днях, чтобы ты не грустил. Где-то здесь Мингю почти взрывается. Он буквально чувствует, как срывает клапан, и эмоции вот-вот хлынут бешеным потоком, но не успевает даже гримасу сделать и, может, икнуть, потому что бабуля отвешивает ему легкий подзатыльник.

– Ишь разнюнился, – ворчит она, – нормально все будет, чего бы там у тебя ни случилось. Понял? Так что давай, втяни в себя сопли и будь мужиком.

– Матушка! – в который раз за последние пару часов слышится чужое восклицание.

Чонхо начинает смеяться, тем самым вгоняя Мингю в еще больший ступор. То есть серьезно, он стоит и ржет, неловко прикрывая рот рукой, чтобы не совсем позорно выглядело.

– Ого, хохотун какой. – Бабуля радостно улыбается. – Похохочешь у меня еще, если за этим чудом не уследишь.

Лицо Чонхо становится серьезным, а глаза разом теряют все смешинки. Он кивает.

– Не волнуйтесь. Я прослежу за тем, чтобы он был цел и здоров, потому что для меня это сейчас самое главное.

Мингю едва не накрывает глаза ладонью, потому что, черт, это не то, что следовало бы говорить в присутствии его семьи, ибо мимо оно точно не пройдет. И верно – взгляд бабушки резко меняется, становясь таким же вдумчивым, как и у Чонхо.

– Хорошо, – только и говорит она.

А потом обнимает его и тоже отвешивает подзатыльник. Мингю думает, что да. Та самая бабушка, какой он ее и запомнил. Проницательная и прямолинейная. Веселая и добрая. Если бы не она, Мингю бы здесь не было. Его бы вообще нигде не было. И он счастлив, что его воспитал именно этот человек.

(«Не губи то единственное, что является главным напоминанием того, что она была в этом мире». – «И что же это?» – «Жизнь твоя, идиот».)

Господи, о чем он только думал.

Небо над головой высокое, такое далекое. Оседает сиреневой пылью на дне легких. И не давит больше. Мингю смотрит на него из окна такси и чувствует всем своим существом, что он все еще жив.

– Они приедут через пару часов, – оповещает его Чонхо, крутя телефон в руке. – Как только занятия закончатся.

– Хорошо.

Мингю сразу понимает, о ком речь. Запивает водой горсть таблеток, которые врач успел дать ему перед уходом из больницы со словами «Принимайте по одной, если совсем плохо станет, должно помочь». А не превысил ли он этим свои полномочия? Мингю усмехается, проглатывая таблетки. Какая разница.

– Расскажешь им?

– Нет. – Он громко ставит стакан на стол.

Чонхо все еще держится стороной. Мингю – тоже. И струна, натянутая между ними, звенит каждый раз, когда кто-то из них бросает взгляд на другого. Это слишком остро ощущается, чувствуется, слышится в каждом вздохе.

Только во тьме можно увидеть звезды. Только во тьме можно увидеть свет маяка.

Мингю из тьмы вышел. Но свет видит все равно. Однажды увидев, невозможно перестать смотреть.

Он долго перекидывает все сделанные фотографии на свой старый телефон. Старается не смотреть на мелькающие кадры, чтобы не сделать себе больнее. Выкладывает стопкой на стол тетради с лекциями, которые вел почти месяц. Глядит на них несколько минут, а потом садится на стул, выдвигает ящик и достает оттуда несколько листов.

Мингю берет ручку и начинает писать.

Через час один сложенный в несколько раз листок отправляется в одну из тетрадей. Три – кладутся по разным конвертам и остаются на столе рядом. А последний Мингю прячет в задний карман джинсов.

Он только выходит из комнаты, чтобы налить себе кофе, потому что энергия будто бы на исходе, как раздается дверной звонок, а Чонхо, тусовавшийся у холодильника, сразу идет в прихожую. Несколько секунд проходит, прежде чем до Мингю доносится такое знакомое и уже почти родное:

– Ну, где там наш болезный?

– Сам ты болезный, – слышится в ответ.

– Приветики. – Сонёль заходит в гостиную, бросает рюкзак на пол и растопыривает руки: – Обнимашки?

Мингю улыбается и позволяет себя обнять, а затем легонько шлепнуть по спине. Легонько – потому что, кажется, у него на лице написано, что чувствует он себя не очень.

– Даров, – Тэён кивает ему, – живой?

– Вполне. – Он усмехается. Даже и не знает, что еще в ответ сказать.

– А я уж подумал, что вы решили в Пусане остаться, когда на занятия в понедельник не пришли. – Тэён ставит на обеденный стол рюкзак и расстегивает его.

– А от вас только в Пусане и спрячешься, да? – Чонхо хмыкает, садясь на соседний стул.

– Ой, да ладно, чего начал. Сам же нас позвал. – Тэён корчит гримасу и вдруг достает из рюкзака двухлитровую бутылку соджу. Громко ставит ее на стол под общие удивленные взгляды и разводит руками. – А что? Я думал, никто не будет против.

– Ты что, сдурел? – Юбин, которого в коридоре атаковал Куки, неожиданно оказывается рядом. – Мингю болеет и на таблетках сидит, а ты приволок алкоголь?

– А кто сказал, что мы ему дадим?