Мингю понимает, что глазам больно от того, с каким усилием он пытается сдерживать слезы. Они выжигают глазницы, так и не найдя выхода. Больно. Так больно, что умереть и вправду проще, чем терпеть эти бесконечные цунами внутри, которые сметают хлипкие шалаши на побережье сердца.
– Береги себя.
Дахён крепко обнимает его, когда они выбираются из машины. Мингю упирается подбородком в ее плечо и криво улыбается, не зная, куда деть руки. А ему протягивают маленький прозрачный пакетик, в котором он видит серьгу кольцом с тонкой цепочкой, заканчивающейся маленькой звездой. Моргает удивленно, так как вспоминает, что точно такие же носила Дасом.
– Она очень стеснялась, поэтому попросила меня передать тебе. На удачу. – Дахён вкладывает серьгу Мингю в руку и зажимает его ладонь своими пальцами. – Пусть все будет хорошо. Я верю, поэтому ты тоже верь.
– Спасибо.
Он сжимает в руке чужую сережку и дрожит, потому что эмоций, которые вдоль ребер горячим струятся, много слишком. А Мингю – Мингю мало. Его настолько мало, что еще секунда – и просто разорвет на атомы.
Чонхо молчит, когда они заходят в квартиру. Чонхо молчит, когда вешает ошейник Куки на крючок. Чонхо молчит, когда кладет рюкзак на диван в гостиной. Чонхо молчит, но Мингю все равно слышит, как он кричит так, что перепонки рвет. Слышит, но молчит уже сам, потому что сказать ничего не может.
– Ты… – Чонхо замирает вполоборота, не смотрит на Мингю совсем, а тот застывает весь от и до, потому что нутром знает и чувствует, что последует дальше. – Ты должен вернуться.
Не вопрос. Не попытка узнать, почему и как. Утверждение лишь. Твердое и разумное. Мингю цепляется рукой за спинку стула и медленно садится на него, опуская взгляд в пол. Так вот о чем Чонхо думал все это время. Он все понял. Он просто понял.
– Нет. – Мингю соскальзывает со стула, едва успев сесть, и отходит на пару шагов. – Я не должен. Никуда не должен вернуться. Нет.
– Мингю.
– Нет.
Он идет к окну на кухне, хватает почти пустую пачку сигарет, брошенную на подоконнике еще несколько дней назад, и закуривает. Думает, что никотиновая ломка, внезапно сошедшая на нет, перекроет все остальное, но не выходит. Мингю давится дымом и тонет взглядом в тлеющем лиловом небе, которое полыхает на закате, и хочет стать одним из тех рваных мятных облаков, растворяющихся на горизонте.
Мингю курит третью сигарету подряд, когда Куки хватает зубами его штанину и тянет на себя. Он смотрит на пса, давит грустную улыбку, а затем таращится на дверь, ведущую в чужую комнату. За которой скрылся Чонхо, так и не сказав ни слова в ответ на его «нет».
Мингю не знает, сколько времени проходит, – он не смотрит на часы, не пытается прочувствовать уходящее время. Он просто сидит на подоконнике и глядит пустым взглядом в сторону ночного города.
А потом срывается в ванную, когда к горлу подкатывает спазм. Резко захлопывает за собой дверь и давится кашлем в руку, всеми силами пытаясь его заглушить. Слабость сковывает все тело; в любой другой момент Мингю бы просто сполз на пол и позволил себе отключиться, но он смывает салфетки, испачканные в красном, через силу пьет воду из-под крана и выходит наружу. Падает на диван в гостиной и глядит в стену. Чувство такое, будто ждет конца. Чувство такое, что конец
– Пожалуйста.
Мингю поворачивает голову и видит Чонхо, который садится рядом. Садится медленно настолько, что Мингю слышит каждую ноту, с которой скрипит диван, пока опускается чужое тело. И хочется самую малость исчезнуть.
– Пожалуйста – что?
– Мингю.
Чонхо не отвечает на его вопрос. Он лишь зовет по имени и просит взглядом, который остается багряной вышивкой точно вдоль вен. Он только взглядом больно делает и выжигает своими яркими глазами душу. Мингю жмурится. Мингю задыхается. Он не может никак.
Это все неправильно. Вот так – неправильно. Чонхо не должен просить его уйти, не должен настаивать на этом, даже не задумываясь над тем, чтобы найти какое-то другое решение. Оно ведь есть, Мингю уверен. Всегда есть. Но Чонхо лишь умоляет глазами безмолвно, смирившись и опустив руки
Его хватают за руки, тянут к себе, шею сжимают пальцами. Мингю чувствует, как на его затылок ложится ладонь, и сдается. Сдается, потому что он не настолько сильный человек, чтобы бороться со всем этим, чтобы противостоять всему, что свалилось сверху на то, что уже было, чтобы…
Чонхо обнимает его – и будто душу выкрасть пытается. Обнимает – и украденную жизнь с лихвой возвращает. Обнимает – и словно жить иначе не может, как будто Мингю и вправду то единственное, что имеет значение. Сам же Мингю – дробится на чертовы соты, потому что знает, что ни своей, ни чужой жизнью не перекрыть то, что произойти должно потому, что так предрешено. Пошла ты на хуй, жизнь. Пошла ты на хуй, Вселенная.
– Ты ведь знаешь, – шепчет Чонхо ему на ухо, – ты ведь понял, как можешь вернуться.
