– О. – Мингю моргает пару раз, отстраняется назад, упираясь в спинку стула, – А имя уже есть? – Сам не знает, зачем спрашивает это.
– Дасом, кажется. – Чонхо в сотый раз вздыхает и подпирает щеку кулаком.
Мингю не выдерживает и улыбается; пытается как-то эту улыбку скрыть, но ничего не выходит – ее замечают все.
– Ты так счастлив, будто сам женишься, честное слово, хён. – Чонхо выглядит обиженным.
– Нет, просто… – Он спохватывается, пытается подобрать слова, но те, блядь, не подбираются, поэтому он просто смеется. – Все нормально будет, Чонхо. Твоя мама ведь счастлива сейчас?
– Кажется, да. – Тот неуверенно вздыхает, переводя взгляд на кошку на своих коленях. – Мне просто страшно думать о том, как теперь все будет дальше.
– Хорошо будет. – Мингю тянет руку и треплет его по волосам. – Когда свадьба?
– В следующем месяце. – Чонхо яростно уворачивается от его руки. – Вы приглашены, кстати.
– Давай в качестве свадебного подарка подарим им кошку, – воодушевленно предлагает Тэён, на что получает два угрюмых взгляда.
– Ты сам ее любишь, цундере недоделанный, так что прекращай! – шипит Мингю.
Через пару часов, когда Чонхо окончательно оттаивает и начинает шутить на тему того, что скоро ему не будут давать делать домашнее задание детские вопли, Мингю неспешно переодевается и говорит, что вернется вечером. Никак не отвечает на вопросительные взгляды и скрывается за входной дверью с легкой улыбкой на лице. Надевает наушники, включает уже до дыр заслушанную песню Nickelback – «Lullaby» и идет в сторону метро.
Путь до городского кладбища занимает около часа. У самого входа Мингю покупает в небольшом магазинчике огромный букет белых хризантем, который потом ставит в вазу возле таблички с именем матери, что располагается точно между теми, на которых выбиты имена отца и бабушки. Сидит около получаса на скамейке в этом небольшом закутке, где по стенам значатся десятки чужих имен, и то и дело смотрит то на голубое небо над головой, то на имена перед собой.
Он редко бывает здесь. Слишком редко для того, для кого семья была целым миром. Но, может, в этом все и дело. Мингю хочется, чтобы воспоминания о родных в его памяти были яркими и живыми, как самые настоящие люди, а не как имена на холодном камне, за которыми спрятан прах. Он поднимается со скамейки, проводит пальцами по холодному мрамору, по выгравированным фотографиям. Улыбается и просит вслух: «Будьте счастливы».
И уходит, чтобы затем поехать на другое кладбище.
Он пытался узнать адрес не один месяц. Он пытался узнать точное местонахождение так долго, что чувство такое, будто это длилось несколько лет как минимум, а ведь ему в этом помогал даже Тэён. И теперь, когда Мингю заходит за ржавые ворота одного из тех крошечных кладбищ на окраине Сеула, он попросту не верит в то, что действительно находится здесь. В его руках – скромный маленький букет космеи, который почему-то было так сложно достать. Продавщица, у которой он попросил «все цветы, что есть», очень удивилась, ибо обычно использовала космею лишь для того, чтобы украшать большие букеты. А Мингю улыбаться хотелось. Потому что для него космея никогда не будет просто украшением.
Нужная ему могила – именно могила в традиционном ее смысле – находится в противоположной стороне, но дорога занимает лишь пять минут, которые Мингю растягивает как может. А когда доходит до нужного монумента, то садится прямо на землю, после закрывая глаза.
С одной стороны, хочется сказать до болезненного много, а с другой – просто помолчать, а потом, может, лечь назад и упереться взглядом в голубое небо, на котором сейчас ни единого облака. Мингю кладет букет космеи на могилу и все-таки падает назад, раскинув руки. Думает, что выглядит предельно нелепо и странно сейчас, лежа так посреди кладбища, но следом улыбается, потому что какая разница. Щелкает несколько раз крышкой зажигалки с бабочками, с которой уже не расстается теперь, и закуривает.
Он лежит так до тех пор, пока не начинает темнеть, а поясницу – морозить. Мингю садится и смотрит на бледно начерченное имя на надгробии: «Кан Сонёль». Придвигает цветы чуть ближе, чтобы те закрывали дату смерти, и встает. И все, на что у него хватает сил, чтобы сказать вслух, это:
– Прости. – Мингю опускает взгляд, но почти сразу же поднимает его обратно. – И спасибо.
Прости за то, что не услышал тебя тогда, когда ты так в этом нуждался. Прости, что не смог за улыбкой разглядеть твои слезы. И спасибо за то, что
Мингю уходит с кладбища, не оборачиваясь, а когда минует ворота, то все-таки останавливается. Запрокидывает голову, глядит на стремительно темнеющее небо, и думает о том, что бумажный фонарик готов сорваться с его рук.
Чтобы навсегда исчезнуть где-то в вышине.
