И он оказывается прав. Но не совсем так, как думал. Потому что спустя неделю он неожиданно обнаруживает, что Тэён с Чонхо становятся чертовыми лучшими друзьями: они пьют соджу вдвоем на кухне, пока Мингю копирует аквалангистов, ныряя в конспекты, ибо сентябрь уже, занятия, все такое, они вместе уходят куда-то на весь день, когда случаются выходные, они вместе сидят перед плазменным телевизором, который Чонхо купил на свои деньги, и режутся в приставку, которую Чонхо купил тоже. Где-то здесь Мингю бы, может, и возмутился, мол, что за бесполезная трата денег, а потом начал бы ревновать, но речь все-таки о Мингю идет, поэтому он лишь лениво наблюдает за чужими макушками в гостиной, а после возвращается к конспектам, ибо.
Ибо все лучше, чем быть свидетелем ночных истерик Тэёна, которые больше почему-то не повторяются. Потому что все лучше, чем видеть виноватого Чонхо, который на себе эту вину аж из другого мира притащил, но теперь выглядит просто… как Чонхо. Иногда Мингю думает, о чем эти двое говорили тогда на кухне. Но затем понимает, что, если ему до сих пор прямо не рассказали об этом, значит, еще не время. Значит, нужно подождать.
Мингю доверяет: и Чонхо, и Тэёну. И если сейчас все хорошо, ему не на что жаловаться.
Чонхо настолько виртуозно вписывается в его, Мингю, жизнь, что тот даже взглядом моргнуть не успевает. И если бы речь только о жизни шла. Чонхо вписывается в этот мир. Дополняет его собою настолько, что даже мысли не остается о том, а как все было раньше. А как было без него.
Чонхо находит подход к Тэёну. Чонхо находит подход ко второму себе. Однажды Мингю застает их в гостиной за тем, что Чонхо треплет голову мелкому, ввинчивая кулак в его макушку, и это предельно смешно выглядит со стороны, правда, это уморительно, но сам Мингю застывает в таком удивлении, что чуть стакан с колой не роняет.
Если бы кто-то сказал, что Чонхо родом из совсем другого мира, Мингю бы не поверил. Потому что чувство такое, словно он всегда был здесь, среди них.
И однажды Чонхо говорит:
– Он не может без него.
Мингю ориентируется в ситуации не сразу. Сонно перехватывает сигарету рукой и ежится: на улице уже прохладно поздними вечерами, октябрь все-таки.
– Он не может без него, – повторяет Чонхо, и Мингю понимает. – Вот только кого-то эти чувства лечат, а кого-то загоняют в гроб.
Он молчит. Осознает, где чья роль. У кого крылья, а у кого – лопата. Мингю затягивается и опускает голову, упираясь взглядом в половицы веранды.
– Все в порядке, – заверяет Чонхо следом, – с Тэёном все будет хорошо. Я клянусь. Что бы ни произошло, у него будешь ты. – Он улыбается. – Знаешь, кто бы мог подумать.
– О чем?
– Ты столько раз пытался вдолбить мне мысль о том, что если ты сломан, то чинить других не в силах, но в итоге… Ты же понимаешь? Неважно, насколько сильно сломан ты сам, – если рядом кто-то такой же поломанный и этот кто-то для тебя важен как никто, тебе будет плевать на собственные надломы. Тебе будет плевать, потому что ты кинешься залечивать чужие раны. Сам того не осознавая. – Чонхо берется руками за перила, раскачивается немного, а затем перевешивается вперед, чтобы заглянуть наверх. – И я ведь сейчас даже не о Тэёне говорю. Ты можешь отрицать сколько угодно, можешь сколько угодно говорить, что ты сраный сухарь и все такое, но… Мингю, – он косит на него взгляд, – ты бросился меня спасать сразу, как только увидел.
– Я не… – Он не договаривает.
Вспоминает вдруг: как пошел в университет вместо Мина, потому что Чонхо переживал, что у того будут проблемы; как помирил всю их компанию, потому что, как он думал, его попросту бесила вся эта ситуация; как продолжал писать матери Мина смски, потому что та волновалась, а Чонхо это знал; как поехал в тот загородный дом; как говорил Чонхо, что он должен увидеться с матерью. Как раз за разом повторял ему, что он не один, что он
– Из меня дерьмовый спасатель, – все же говорит Мингю.
– Но все же. Столько лет тебе казалось, что ты мертв внутри, но на самом деле, – Чонхо приближается к нему, кладет руку на его грудь, – на самом деле внутри тебя куда больше, чем во многих других. Ты живой. Всегда был.
Мингю думает, что пиздец. Нет, правда: пиздец. Тлеющая сигарета обжигает пальцы, и он отбрасывает ее в сторону их крошечного сада. Не может оторвать взгляда от Чонхо. Смотрит во все глаза и думает, что
Как так: думал, что умер внутри миллионы лет назад, что прогнил до основания, что его прах давно ветер унес, а теперь кто-то стоит перед ним, светит своими яркими глазами и говорит, что –
