– В своем письме ты сказал мне, «спасибо за то, что вернул мне меня», помнишь? – Чонхо обнимает его, прижимается щекой к виску. – Я хочу сказать тебе то же самое. Спасибо. Спасибо за то, что напомнил мне, каково это – быть собой. Спасибо за то, что вернул мне меня,
Где-то здесь Мингю рвет по швам. Он дергает Чонхо на себя и обнимает. Падает в эти объятия, как чертов самоубийца, прыгнувший в пропасть с самого высокого небоскреба на планете, забыв парашют за земле, с разбега ныряет в толщу воды без дна, послав к черту акваланг. Растворяется в ком-то другом и будто бы хочет исчезнуть, но это же невозможно, потому что –
Умри Мингю тысячу раз, его все равно вытянут, его все равно найдут, его вытащат на поверхность, и он будет жить. Он вздохнет лихорадочно, он вздохнет припадочно, и первое, что он увидит, – его лицо.
Они сидят на скамейке до самого утра. Кутаются в один плед, как два дурака, смотря на звезды, которых мало, так мало на небе над столицей, но Мингю все равно, потому что у него внутри ярче, чем в любом уголке Вселенной. Они обнимаются, греют руки друг друга свои дыханием, смеются.
Мингю уже не помнит. Правда – не помнит. Как было раньше. Насколько больно было, как хотелось сделать шаг вперед, стоя на парапете на крыше больницы, как хотелось выдрать свои вены, нависая над раковиной на кухне, как хотелось проломить череп любому, кто осмелился сказать, что «все будет хорошо». Мингю не помнит. Ничего. У него есть только здесь и сейчас. У него есть только Чонхо и это бесконечное тепло внутри, которому он верит, господи, он верит.
Мингю не знает, сколько времени. Он видит рваные лоскутки сиреневого на небе. Рассвет. Шевелится немного, чтобы достать руки из пледа и найти сигареты на скамейке сбоку, но замирает, когда Чонхо мычит. Он поворачивает голову и видит, что тот не дремлет – сидит запрокинув голову. Смотрит на небо, которое с каждой секундой все быстрее теряет краски рассвета. Становится привычно голубым. Мингю закуривает и тоже смотрит. Спустя пару минут солнце застилает лучами небо, взрывается буквально, забирает себе сиреневое до следующего вечера. Он выдыхает дым и прикрывает глаза.
– Голубое, – слышит Мингю и поворачивает голову вбок.
– Что?
– Небо.
– А каким еще оно должно быть?
Он не выдерживает и улыбается, потому что помнит, боже, он помнит, как когда-то давно Чонхо спросил у него нечто подобное. В их первую встречу.
– Не знаю, может, сиреневым? – подхватывает Чонхо, глядя на него.
– Звучит странно, – улыбается Мингю, – но я бы посмотрел.
– Ты уже видел, – шепчут ему в ответ.
– Видел. Оно красивое. Но, знаешь, сейчас я думаю, что без разницы, какого цвета небо над нами. – Мингю роняет едва раскуренную сигарету на землю. – Мне уже нет дела до него. – Он тянется вперед, чтобы упереться своим лбом в чужое плечо.
Мингю чувствует, что Чонхо улыбается.
– Почему?
– Потому что мое небо – это ты.
– Я хотел сказать то же самое.
Мингю сидит над открытой коробкой уже полчаса, так и не начав ее разбирать; едва он тянет руки к содержимому, как сразу же опускает их, устремляя взгляд в окно, под которым сидит. То ли дело в четырнадцатом этаже, то ли солнце в этой квартире и правда светит ярче. Оно таким назойливым стало последние две недели – будто пытается помочь Сеулу оправиться от сезона дождей. Мингю прикладывает ко лбу ладонь и думает, что завтра первым делом нужно будет купить жалюзи.
– Она опрокинула горшок с цветком, – слышится разочарованное позади.
Чонхо стоит в дверном проеме гостиной с Кэнди на руках; на белых кошачьих лапах виднеется земля, в зубах – клочок зеленого листка. Мингю хмыкает, ногой отодвигая от себя коробку, и тянет вперед руки.
– Наверное, ей не понравилось, что мы переехали, не спросив у нее разрешения.
Ему вручают чумазую кошку и, пока он отряхивает ее лапы и отбирает то, что осталось от фикуса, выразительно смотрят на коробку, которую Мингю уже давно должен был разобрать. Он на нее, если честно, смотрит тоже, но ничего не говорит. Кэнди извивается в его руках и выскальзывает на свободу; обиженно вздернув хвост, убегает в коридор. Мингю по привычке елозит ладонями по черным джинсам, скатывая оставшуюся на них белую шерсть.
– Хочешь, я разберу? – предлагает Чонхо.
– Лучше займись своей одеждой. – Мингю поднимается с пола и открывает другую коробку – ту, в которой сложена посуда. – Потому что свою я уже повесил в шкаф. Если завтра в шесть утра опять будешь топать по комнате в поисках белой рубашки, на работу пойдешь в пижаме.
– Ты ведь знаешь, что я могу, – улыбаются ему.
– Знаю, – соглашается Мингю, – но Тэён сразу же тебя выпроводит.
Чонхо бубнит что-то в ответ, но послушно уходит, снова оставляя его одного. Он распаковывает посуду, столовые приборы, не без труда устанавливает на кухонную стойку кофемашину, которая заняла целую коробку. Думает, что лучше бы они еще пару дней подождали, пока оставшуюся мебель не привезут, но жить и дальше в доме Санхёна Мингю уже просто не мог. И пускай это всего лишь дурацкие два дня.
