– Ты прав, – лениво согласился Новиков. – В Сирию давно пора командировать нашу доблестную полицию. Можно даже не всю, не в полном составе, а одних только гаишников. Да и то не навовсе. Достаточно будет одолжить, так сказать, на годик-другой. Все тутошние террористы за это время разорятся на взятках.
– Так в этой самой Сирии дорог-то нет, – возразил капитан. – И машин полторы штуки на квадратный километр!
– Это для наших товарищей в форме не проблема. А пешеходы на что?!
– Точно. Их будут штрафовать за переход пустыни в неположенном месте.
Вовка усмехнулся, покосился на Славика и заявил:
– «Красный террор», Берия, НКВД. Ты еще русскую Смуту вспомни. Все наши чудачества – полный ноль в сравнении со святой инквизицией! Знаешь, сколько всего наворотили просвещенные европейцы за тысячу лет?! Они пожгли на кострах великое множество еретиков, разрушили сотни городов, жители которых не желали обращаться в их веру. Да наш Иван Васильевич Грозный – плюшевый мишка на фоне этих святош!
– Зато теперь они учат нас демократии! – Кудин тоже заметно распалился.
Новиков беззвучно посмеивался. По форме диалог между его товарищами напоминал спор. По сути же они отстаивали одну и ту же точку зрения.
Скоро Павлу надоело слушать их безобидный треп. Он и сам частенько сталкивался с фактами, приводившими его, мягко говоря, в изумление.
В администрации родного города Новикова на теплых местах сидели сорокалетние кобылицы с сомнительным образованием. Они не ведали разницы между принтером и сканером, спотыкались в математических действиях с простыми числами и не поднимали в своей жизни ничего тяжелее степлера. Зато эти дамочки ежемесячно срубали там по шестьдесят тысяч рублей. Они еще и хвастали скорой льготной пенсией в размере восьмидесяти процентов от таких вот зарплат, ни разу не кислых для заурядного областного центра. Господня благодать такого рода не снилась ни одному шахтеру с черными от угольной пыли легкими, сталевару, полжизни активно загоравшему у мартена, врачу, спасшему сотни человеческих жизней.
Во сне он иной раз разговаривал с собственной совестью. Точнее сказать, оглашал обвинительную речь. А та, загнанная в угол, оправдывалась.
«Меня угораздило родиться и жить в удивительной стране! В самой огромной и невероятно богатой. Но ей почему-то постоянно чего-то не хватает. Вечно находится причина, по которой ее граждане вынуждены прозябать в нищете. Она постоянно ищет врагов и с кем-то воюет!»
Совесть еле слышно отвечала:
«Так ты же сам говорил, что когда в руках власть, нечем взяться за ум».
«Мне не до шуток, дура!»
«Понимаю. Тем не менее ты – часть этой страны, один из тех, кто считает ее великой державой. А такое государство никак не может жить в мире со всеми сразу. Увы, это аксиома. Кроме того, ты и сам всегда был уверен в том, что автократические режимы обязаны иметь внешнего врага, чтобы крепла поддержка изнутри. Это тоже незыблемое правило».
«Слишком много правил для простого человека. Чересчур заумно. Когда моя мама идет на рынок, ее не волнуют высшие материи. Ей прежде всего важны цены на продукты. Она хочет знать, сможет ли по возвращении домой приготовить простенький ужин. Точно так же думают и живут многие миллионы других людей. Тем не менее я всегда был на стороне государства и помогал ему в любых начинаниях! Прошел все горячие точки, побывал в плену, заполучил две контузии, несколько пуль и осколков. Но ни разу не усомнился в его правоте! Почему же оно меня ненавидит и относится ко мне как к пасынку, лишнему рту в семье?!»
«Не будь мелочным. Ведь государственным мужам некогда заниматься каждым человечком в отдельности».
«Пройдет два-три года, и я стану ощущать себя отработанным материалом. В таком же положении окажется большинство моих бойцов. Нас просто используют, отнимают лучшие годы, лишают сил и здоровья, выжимают до капли всю кровь и выбрасывают на свалку, за высокий бетонный забор. После ухода со службы я и мне подобные могут позволить себе только взирать сквозь щелку этого забора на блеск и великолепие жизни, построенной за наш счет. Я надеялся, что Родина излечит мою израненную душу, даст возможность глотнуть чистого воздуха и сменит пропитанный потом мундир на свеженький гражданский костюм. А на самом деле мне введут обезболивающее средство и напялят на меня смирительную рубашку».
Такие вот странные диалоги с собственной совестью могли продолжаться часами. Они то утихали, то возгорались снова и мучили Павла до самого пробуждения.
Нет, Новиков не был утопистом. Он не верил во всеобщую гармонию и отлично знал, что мир, окружающий его, состоит из досадных парадоксов. Концлагеря, к примеру, придумали англичане, а в Нюрнберге за них судили немецких нацистов. Но это было далеко и давненько. А диссонанс, возникший вследствие несправедливого распределения материальных благ, сегодня рвал на части его черепную коробку.
Депутаты с чиновниками всех мастей каждый день нагло и цинично обворовывают народ. Справедливость уходит неведомо куда, а позитивных перемен не видно даже на уровне горизонта.
