Рука стукнулась на пол. А чёрный вихрь смерти уже вертелся у неё в голове, и стены пошли кругом, закручиваясь вокруг, утаскивая в смертельную бездну.
Но Целестина Крашевская успела увидеть, как налились кровавым огнём ожившие буквы и вспыхнули огненные глаза на глиняной голове голема. 3
Гимназия имени Траугутта – это готовая крепость. Это двухэтажный квадрат, а внутри – такой же квадратный внутренний дворик, где зеленеет садик. Так что завоеватели Европы обедали там – по случаю летних каникул гимназия всё равно опустела, и эту готовую крепость было очень легко охранять.
Стол был накрыт в немецком вкусе. В реквизированных в гетто фарфоровых супницах, на росписях которых можно было опознать сцены из Ветхого Завета, – овощные супы и нежнейшее картофельное пюре. На огромных тарелках – фрукты и нарезанный деревенский хлеб. Груды пирожных и редкие бутылки шампанского.
Ничего мясного – ведь именно обезьяны указали слабому желудком фюреру правильный путь к питанию.
А специально для дуче нарубили капустного салата с крупным чесноком, а потом сбрызнули местным подсолнечным маслом и добавили ложечку уксуса.
И никакой бессмысленной французской кухни!
За едой фюрер рассуждал главным образом о старинной скандинавской мифологии.
– В годы моей юности я, среди прочего, собирался написать оперу. К сожалению, я был вынужден оставить эту затею. Очень сложно написать оперу о гибели богов лучше, чем это сделал великий Вагнер, и очень сложно написать о Великой Войне лучше, чем это сделал наш знаменитый Эрнст Юнгер. К тому же, всё моё время посвящено заботе о Германии. Тратить сейчас моё время на оперы – значит отнимать меня у простых немцев. Однако я уверен, что успехи нашей армии дадут немыслимый толчок оперному музыкальному искусству, очищенному от малеровского еврейства… К тому же, в немецкой легенде о гибели мира есть один персонаж, который смутил даже меня. Я говорю о Сурте. Помните, в «Прорицании Вёльвы» (на этом месте помятое лицо фюрера вновь загорелось молодым огнём):
Сурт едет с юга
с губящим ветви,
солнце блестит
на мечах богов;
рушатся горы,
мрут великанши;
в Хель идут люди,
расколото небо.
Сурт – удивительный образ. Этот огненный великан не принимает ни сторону богов, ни сторону войска мёртвых. Он просто идёт в сторону битвы и сжигает всё. И никто из героев или богов не может его сразить.
Народный гений воплотил в этом образе своё провидческое понимание неведомых, но могучих сил, которые до поры до времени дремлют в природе. Да, у нас пока нет оперы про Сурта. Тотальная война поглощает все наши силы. Но я полагаю, что именно Суртом следует назвать проект того сверхмощного оружия, над которым в настоящий момент работает группа Гейзенберга. Такое название и поэтично, и понятно всякому образованному человеку.
Гитлер сделал паузу, чтобы его распоряжение успели записать. А потом продолжил, уже про другое:
– Вы думаете, я хотел войны? – спросил фюрер, оглядывая присутствующих. – Нет! Нет! Я не хотел войны! Но как ещё я мог поступить в нашем положении, когда Германия со всех сторон окружена врагами??? Мы знаем только один народ, ради которого сражаемся, – наш собственный. И пусть мы негуманны! Но если мы спасём Германию, мы совершим величайшее дело на Земле. И пусть мы несправедливы! Но если мы спасём Германию, мы уничтожим величайшую несправедливость. И пусть мы безнравственны! Но если мы спасём наш народ, мы снова проложим дорогу нравственности. В этих делах протесты недопустимы, только месть и дело! И я говорю: немецкий народ! Если ты наконец решился себя защищать, будь беспощаден! Во всех бесчисленных исторических проявлениях германства – от эры Нибелунга до наших дней – мы видим безотчётное веление судьбы объединить этот упрямый немецкий народ. Если будет нужно, даже силой… В прошлом это было столь же необходимо, сколь это необходимо и сейчас.
Гитлер замолчал. И стоило воцариться тишине за столом – как послышались выстрелы.
Стреляли неподалёку. Буквально на соседней улице.
– Что за чертовщина! – произнёс военный комендант города. – Город и крепость очищены от противника, а гетто тщательно охраняется!
– Значит, случилось непредвиденное, – злобно отозвался фон Клюге. – Что-то, о чём вы не удосужились подумать!
– Не надо пререканий, – произнёс фюрер тем самым голосом, который и направлял немецкую нацию. – Стреляют, я уверен, наши войска. Стреляют по каким-то хулиганам. Стреляют хорошо. Но я не вижу паники на стенах нашего замка. Мы по-прежнему под надёжной защитой…
Он не успел договорить. Во дворик влетел, как шальная пуля, гауптман Аненербе, похожий на накокаиненного берлинского поэта.
– Мой фюрер, измена! – кричал он. – Немедленно на аэродром, немедленно.
– Что там? – спросил Гитлер.
Глаза бывшего берлинского поэта сделались ещё круглее.
– Там – голем! – провозгласил он. – Его прятали рядом, в колонии Варбурга. Теперь голем идёт сюда!