Нежность, признательность, радость… Я много чего чувствовал в этот момент. Но выразить словами… Как? Отделаться затертым «спасибо»?
И тогда мне пришло в голову открыться, устроить ма-аленький — и коротенький! — ментальный стриптиз. Пусть девчонки сами заглянут в мою душу, пусть не услышат, а увидят, узнают, ощутят, как я к ним отношусь.
Хорошенькие личики зарумянились, подпитанные приятным знанием, зацвели улыбками…
Сила пульсировала в нашем тесном кругу, ощутимая почти физически, и я собрал ее, направляя легким посылом. Восковые свечи в канделябре вспыхнули разом, замерцали — и оранжевые огоньки отразились в девичьих глазах.
На улице стемнело, но никому и в голову не пришло включать свет, беспощадный к тайне. Обычным способом — чиркнув спичкой — зажгли свечи. Их трепещущего сияния хватало, чтобы разбирать выражения лиц, а большего и не требовалось.
На улице заметало, снежная крупка шуршала в волнистое стекло, а в трубе гудело и завывало. Сухое тепло заволокло весь зал, проникая даже в коридорчик, уводивший к инструменталке и удобствам. Из поддувала вырывались мятущиеся алые блики, они елозили по полу, шатали тени на стенах… Хорошо!
Уж не знаю, дул ли Иоанн Грозный чай из самовара, а вот мы всем эгрегором уговорили чуть ли не ведро. Пирожки, ватрушки, котлеты в тесте, рожки с повидлом — всё слопали.
Девчонки разбрелись. Рита со Светланкой спустились в подвал — не удивился бы, что для обмена опытом по воспитанию мужчин. Наташка увлеченно, но почтительно листала пергаментные страницы рукописного «отреченного» травника-изборника, «избор от много отец и мног книг». А Тимоша с Алей шушукались в уголку, переживая заново чтение мыслей своих избранников.
— Ай-яй-яй… — покачал я головой. — Вам что, мало слов? Они ж не врали, когда вам в любви признавались.
— Не врали, — вздохнула Зина, и заулыбалась: — Понимаешь, когда Дюха говорит, что любит, это приятно. Но, когда я слышу, как он думает обо мне, приятней вдвойне!
— Ой, втройне! — подхватила Аля. — Ведь в мыслях не притворишься!
— Ты только не говори им, ладно? — растревожилась Тимоша. — А то обидятся!
— Ладно, это наш секрет… — явил я милость. — Девушки! Пора! В Англии файв-о-клок… Давайте, в круг!
С дровяным грохотом мы составили стулья, и расселись, взяв друг друга за руки для пущего телесного контакта — девчонки мои еще не настолько умелые, чтобы соединять Силу порознь.
Справа от меня мостилась Рита, а слева ерзала Ефимова. Ее шея и плечи были слегка оголены, и я в который раз поразился чистоте алькиной кожи — не то, что прыщика, даже родинки или конопушки ни единой! Матовая гладь цвета слабого загара…
Собравшись, я взял Альбину и Риту за руки, и выдохнул:
— Начали! Изгоняем все ненужные мысли, отрешаемся от земного и небесного, сосредотачиваемся…
Меня окатило жаркой волной — могучий поток Силы бурлил, всё прибывая и прибывая. Он горячил кровь и ошпаривал мозг. Закрыв глаза, я нащупал то самое место…
Направление — Бэкингемшир… Рядом с Эйлсбери… Замок Уоддесдон.
Натаниэль Чарльз Джейкоб Ротшильд остановился у большого окна в мелкую расстекловку, и слегка раздвинул полупрозрачные портьеры. Больше самого замка он любил обширный сад — эти травянистые перевалы, купы деревьев, трудолюбиво подстриженный кустарник…
Он отдыхал душою в английской глубинке, где традиции чтут не напоказ, как в суетном и космополитичном Лондоне. Барон скривил рот, что можно было представить, как усмешку.
Нельзя заставить народ соблюдать обычай — это должно быть частью их жизни, как в старину, при ком-то из Генрихов, или как там звали короля… А уж барон Ротшильд развернулся бы — деньги и тогда правили миром.
Все равно, хорошее было времечко… Четкое, без этих дурацких полутонов, в которых вымарывается первозданный цвет. Деревенщина пашет, монахи молятся всевышнему, дворяне пируют. А уж коли враг пожаловал — меч долой, и в бой! Ну, или на охоту…
Джейкоб проводил равнодушным взглядом кучку озябших туристов, наперекор погоде восторгавшихся архитектурой Уоддесдон-Мэнор. Иногда, особенно летом или весной, когда сад в кипенно-белом убранстве, он представлял всех этих бездельников, с «Никонами» на жирных шеях, за мирных и работящих пейзан.
Если не оглядываться, вообще не двигаться, а просто любоваться пышной зеленью, воображение дорисовывало и шпагу на перевязи, и шляпу со страусиным пером, и дорогую карету, запряженную шестеркой лошадей… Ах, если бы!
Скучная реальность предлагала ему «Роллс-Ройс» и Сити, где всё пропахло бумагами, ценными в том числе. Ворочать миллиардами — тоже привычка. Пользуясь богатством, перестаешь замечать его — Очень Большие Деньги становятся будничной текучкой, опресняя жизнь. Чего желать человеку, у которого есть всё?
Теплота, вдруг залившая голову, заставила барона пошатнуться. Нахмурившись в тревоге, он уперся ладонью в раму окна, но всё, всё… Было и прошло.
«К снегу, наверное… — мелькнуло у Ротшильда. — Давление скачет…»
