Сбавив обороты, я выехал к месту назначения. Улочка, если можно так выразиться, успокаивала мирной тишиной и скромным благолепием. Домишки частного сектора выстроились в ряд, отгородившись крепкими заборами. Лишь буйные ветви яблонь выхлестывали поверх оград.
А по другую сторону вставали цеха старинной фабрики, сложенные из темного кирпича, и выглядевшие куда нарядней нынешних унылых коробок из бетона — тут вам и пилястры, и узорные арочки. Даже труба кочегарки, и та восьмигранная.
Я сдал назад, заезжая в проулок. Пошарил под сиденьем. Выудил замотанный в тряпицу «Стечкин», и молча протянул Жеке.
— Ух, ты… — обрадовался военный человек. — Совсем другое дело!
— Подстрахуешь меня. И прикроешь спину.
— Есть! — серьезно вытолкнул Зенков. — Только молча, да?
Я кивнул. Всю дорогу до Орехово-Зуево мое паранормальное нутро сосредотачивалось. А в городе я и вовсе затаился, ничем себя не выдавая, чтобы не спугнуть тантрического ламу.
«Я т-те еще устрою, ваше высокопреподобие!»
Перейдя улицу, мы воспользовались дырой в заборе — фабрика никем не охранялась. Можно спорить на что угодно — местные «частники», хозяйственные и домовитые, вынесли с выморочного производства всё, что могли — двери, рамы, стекла, нехитрую конторскую мебель… Не пропадать же добру! А на халяву и дерьма отведаешь…
— Он здесь, — негромко оповестил я Жеку, ощущая темную энергию Римпоче.
Зенков деловито передернул затвор.
В мрачном, гулком цеху холод соседствовал с сыростью, отчего по стенам расползалась чернота. На удивление широкая лестница вывела нас прямо к фабричной конторе. Разумеется, полы в коридоре были содраны, одни лишь лаги догнивали со ржавыми останцами гвоздей.
Осторожно ступая по шлаковой засыпке, я приблизился к двери, из-под которой струилось слабое тепло.
— Кивну, — шепнул я, — стреляй в замок.
— Есть.
Я собрался, раздувая в себе ожесточение, поднимая градус эмоций. Кивая, направил ладони на вход — и подавляющий сознание выброс неслышно канул в облупленную филенку. Грохнул выстрел, вынося замок, и я, плечом толкая дверь, шагнул в загаженный кабинет.
Тсеван Римпоче, усохший и смуглый, густо заросший курчавым волосом, похожим на черный каракуль, валялся на дырявой кошме, так и не расплетя тощие ноги, скрещенные в падмасане. Невежливо пнув ламу, я вернул его в суровый реал.
Черные глаза, болезненно щурясь и помаргивая, уставились на меня — и чужая Сила навалилась, подминая. Я стегнул Римпоче хлестким посылом, прижигая нервные узлы, и лама тоненько завизжал, корчась от боли.
— Где Аидже? — мой голос стыл в минусе.
— Не знаю… Клянусь! Этот дикарь даже от нас таится…
— Ладно… Где Агпэоа?
Римпоче глядел на меня, вытаращив глаза, потрясенный и раздавленный. Ну да… Только что парил небожителем, воображая себя чуть ли не бодхисаттвой, и — здрасте! Повержен во прах…
«А, и правда, пыли сколько…»
— Ну? — мой ботинок легонько прижал немытую шею Тсевана.
— Я… буду жить? — просипел лама.
— Будешь, — нехорошо улыбнулся я, не уточняя, долго ли продлится обещанное житие.
— Этот азиат… — выговорил Римпоче, задыхаясь. — Он на даче живет, у профессора какого-то… В Малаховке…
— Спасибо, — вежливо поблагодарил я — и остановил сердце ламы. Тибетец сильно вздрогнул, сникая. Сдулся будто, выпуская воздух из легких.
— Дай-ка, — потянулся я за пистолетом. — Нужно сделать контрольный выстрел — в голову. Иначе Тсеван предупредит подельников — мозг переживет хозяина на верных полчаса.
— Не переживет, — отвел мою руку Зенков.
«Стечкин» рявкнул оглушительно и звонко. Пуля вошла в лоб цвета седельной кожи, и взболтала высокоорганизованный мозг.
Рита не могла усидеть на месте. Она обошла всю комнату в цоколе, основательно забитую разным хламом, но, увы, выход находился там же, где и вход.
К ощущению нависшей угрозы примешивалась тревога за Мишу. Ведь вчера он так и не вышел на «мыслесвязь», не пожелал ей интимного «Споки ноки!» А если с ним что-то случилось? А вдруг его…
Не думать, не думать!
Лязг засова ударил по нервам. Девушка резко обернулась, наблюдая, как по добротным каменным ступеням спускается Иржи, переодевшийся в спортивку «Адидас». В одной руке чех держал пистолет, в другой — картонную коробку.
— Бутерброды, — буркнул он, швыряя упаковку.
Настя поймала ее, а «полиментал», криво усмехнувшись, шагнул к лестнице. Внезапно Корда-Римпоче глухо охнул, покачнулся и упал, с размаху треснувшись головой об угол ступеньки. Мертвое тело скатилось на пол, и вытаращенный «рыбий» глаз Иржи уставился на подтекающую кровь, словно ужасаясь.
Настя побледнела впросинь, зажимая рот ладонью, Рита с Лидией Васильевной остолбенели, а вот Петр Семенович махом вскочил, и подхватил оброненный «Вальтер».
— Держи! — передав оружие Рите, он небрежно перевернул труп, и быстро обыскал его. — Наши паспорта! Ага…
Выцепив из куртки Иржи приличную сумму в марках, Мишин папа сунул деньги себе в карман, и вернул пистолет.
— Уходим! Настя, держи бутерброды!
— Д-держу…
