Мое лицо даже не дрогнуло. Страхи и тревоги покинули меня совершенно — я спокойно приблизился к ее сиятельству… взял увесистый микрофон… провел взглядом по лицам вокруг…
На душу давила печаль. Вся горестная, скорбная память распускалась в сознании черными траурными маками.
— Я вам очень завидую, люди… — медленно выговорил я. — Вашу родину не предавали и не продавали оптом и в розницу… Хотя всё это — так, слова! Их можно услышать, понять, но как прочувствовать то, что за ними стоит? Многолетнее унижение, инфернальную безнадегу, злобное торжество победившего мещанства? В девяностых я работал инженером, пахал без выходных на хозяина-частника, и полгода не получал зарплату. Ездил в Китай за дешевым ширпотребом, чтобы продать на базаре тряпки от кутюр и хоть как-то обеспечить семью. А в стране развал, распад, разруха… Буржуи наживали миллиарды, торгуя народным добром, чиновники хапали миллионные взятки, братались с бандитами… Милицию переименовали в полицию… Детские садики позакрывали, церквей понастроили и расплодили попов… Вы извините, что я сумбурно, просто перечисляю, что приходит на ум. Да я вообще не хочу говорить об этом — тяжко же, гадостно! Как вспомню… Понимаю, что вам, нормальным советским людям, трудно поверить в памятный мне беспредел, но ведь было, было! Все «братские республики» дорвались до независимости, Прибалтика вступила в НАТО, а на Украине к власти пришли самые настоящие нацисты, бандеровцы! Донбасс восстал, и тогда «нацики» стали обстреливать Донецк из пушек, из «Градов»… По жилым многоэтажкам, по школам, по людным улицам — «Огонь!» И в Молдавии резня, и в Грузии… В Азербайджане, в Средней Азии… А на Северном Кавказе калечили и убивали в двух Чеченских войнах подряд! — Я выдохнул. — Поэтому не слушайте Елену Владимировну — ничего геройского я не совершал! Просто мне до ужаса, до боли не хотелось повторять пройденное. И в том, что реальность изменилась к лучшему, моей личной заслуги мало — вы все строили лучший мир, даже не догадываясь об этом… О, кстати! — оживился я, и вытянул руку в плакатном ленинском жесте. — Иван Гирин! Прошел все ступени от матроса до адмирала, и расколошматил флот НАТО! Врезал «англичанке», чтобы не гадила больше! Не хмурься, Вань, пожалуйста! Что мне тут, одному краснеть? Да ведь я и не зря о тебе заговорил… Ты командовал эскадрой могучего флота! А теперь представь себе то, что помню я… АТАВКР «Ульяновск» украинцы порезали на металл, прямо на стапеле! Авианосцы «Киев», «Минск» и «Новороссийск» продали на металлолом по требованию американцев… Тяжелых крейсеров типа «Орлан» сохранилось всего два! А «Курск» затонул в двухтысячном, при странных и откровенно мутных обстоятельствах — то ли его таранила подлодка «Мемфис», то ли торпедировала другая субмарина того же типа — «Толедо». Нормально?
Иван поугрюмел, а Настя жалостливо воскликнула:
— Мишечка, бедненький! Как ты только жил в этих… в этих мерзостях⁈
— Да вот, выжил как-то, — криво улыбнулся я, и вернул микрофон княгине. Вспоминать было тошно.
Сестричка о чем-то шепталась с товарищем адмиралом, тот кивал ей и улыбался, и вот Настя сорвалась с места. Подбежала ко мне, обняла. Носом зашмыгала, прошептала горячо:
— Я всегда знала, что ты у меня самый-самый необыкновенный!
Тут и Ядзя подошла, и Наташка Киврина, и Лиза, и Марина, и Альбина с Тимошей, а Юлька грела мою спину, попискивая:
— Папусечка, папусечка…
«Три грации» реяли подальности, улыбаясь с милым снисхождением — ладно, мол, не ревнуем, пусть никто не уйдет обиженный!
Хорошо…
Жестом призывая ко вниманию, ее сиятельство молвила громко и проникновенно:
— Ну, тогда… позвольте учредительное собрание Приората Ностромо считать открытым! Сейчас, сейчас объясню и растолкую… Так вышло, что наш Миша всю свою… э-э… вторую жизнь вращался в кругу друзей и товарищей, коллег, соратников и даже однополчан. И поначалу… Вот, Светлана свидетель! И поначалу я называла эту общность кланом. Но только так неправильно, поскольку родня и одноклассники составляли лишь ядро ближнего круга…
— Извини, перебью! — неожиданно громким и крепким голосом сказал Иванов. — Мишиными соратниками и помощниками становились, иногда не желая того, люди, чьи портреты нынче на страницах школьных учебников истории. Андропов… Суслов… Брежнев… Устинов… Косыгин… Талызин… Громыко… Романов… Машеров… Колмогоров… Канторович…
— Иванов! — хихикнула по-девчоночьи княгиня.
— Ну, в какой-то мере и я, — добродушно проворчал Борис Семенович. — И Леночка нашла самый подходящий формат для всего… да, не клана, а дружеского союза. Приорат! Звучит немного выспренне, зато полностью раскрывает суть нашего тайного общества… Да, товарищи, именно так! И, вы уж извините старого чекиста, но всем вам придется дать подписку о неразглашении. Ибо то, что вы узнали сегодня, и то, о чем еще узнаете, является секретом особой государственной важности…
