Болото в данном случае не навязчивая идея, не фобия, не невроз и не заторможенность, а вполне реальный источник нездоровья, и одного только душевного настроя недостаточно, чтобы преодолеть его пагубное влияние; не удается все свалить и на самовнушение. Хотя Платон и отрицал, что болото причиняло ему серьезный вред, возможно, пребывание в столь губительной атмосфере в конце концов подорвало его здоровье. Во всем этом явно кроется нечто большее, что исключает примитивный подход к проблеме с его безоговорочным утверждением или полным неприятием метафизического целительства. Ясно одно, что Платон, видимо, знал, как создать у себя иммунитет к местным лихорадкам. Кто осмелится отрицать ценность такого знания даже в наш век поголовной вакцинации?
Платон личным примером доказал, что в самом человеке заключена сила, способная излечивать болезни его тела, что каждый человек сам для себя одновременно и жрец и врач.
Мудрость — вот универсальная медицина и единственное средство от невежества, общего заболевания человечества. Такова суть доктрины мистиков, той доктрины, которую они изучали в сумраке древних храмов и которая в один прекрасный день станет прочной основой терапии века всеобщего просвещения.
Приблизительное время, когда происходили чудесные исцеления, о которых сообщается в табличке, указано в первой записи: «В правление Антонина», то есть в начале второго века нашей эры. К тому времени светская медицина прочно утвердилась в Риме, чему немало способствовали многочисленные греческие врачи, никогда никакого отношения к жрецам не имевшие. Здесь сам собой напрашивается вывод, что они появились в результате того «великого разделения», которое приписывали Гиппократу. Впервые эти доктора появились в Римской империи примерно за два столетия до начала христианской эры и, воспользовавшись уважением римлян к греческой культуре, открыли там обширную и доходную практику. Размышляя об этих людях и их деятельности, можно легко обнаружить прямые следствия постепенного превращения медицины в светскую науку.
Всех этих врачей, растерявших духовные ценности в погоне за материальными знаниями, в целом можно назвать сборищем негодяев. Против них выступал Катон, во всеуслышание заявляя, что в течение шести веков римляне процветали без всяких докторов, видимо, только затем, чтобы в конце концов погибнуть от рук греческих лекарей. Человек для этих наделенных чересчур пытливым умом медиков потерял свою индивидуальность как сын Божий и превратился в «историю болезни». По поводу обуревавшей их жажды знаний и их профессиональной этики весьма точно высказывается Плиний: «Они учатся, рискуя нашими жизнями, и проводят опыты, предавая нас смерти, и выходит, что любой человек, принадлежащий к медицинской братии, имеет исключительное право убивать другого человека с полнейшей безнаказанностью. Мало того, еще и всю ответственность они сваливают на голову пациента, незамедлительно обвиняя его в непослушании, и судят человека, которого подчас уже давно нет в живых».
И вышло так, что именно в этой сфере, как нигде, меркантилизм проявился во всем своем чудовищном безобразии. Врачи-жрецы были приписаны к храмам, которые содержались на средства государства. А если благодарные пациенты, получившие необходимую помощь, выражали желание что-либо пожертвовать храму, что ж, тем лучше было для храма. Большинство святилищ было буквально забито сокровищами, где была и немалая толика не имевших материальной ценности подношений от бедняков, но все они служили знаком реальной помощи. Светские доктора-греки, напротив, сами назначали высокие гонорары, исходя из финансовых возможностей пациентов, причем плату за лечение они брали независимо от того, умер больной или остался жив. Там, где медицина перестала быть религией, она превратилась в бизнес. Когда Катон заявил, что шесть столетий римляне прекрасно обходились без всяких докторов, он имел в виду, что до появления греческих медиков искусство врачевания было епархией жречества. Во времена расцвета Римской империи врачи-жрецы и храмы целительства оставались единственными хранителями здоровья народа, светские же врачи приобрели авторитет в период ее упадка. До прихода греческих врачей римляне никогда не платили за медицинскую помощь, но хитрые греки убедили своих новых пациентов, что человек ценит только то, за что платит.
Новая терапия избавилась от суеверного представления о якобы существующей «божественной помощи» и заменила его ложной верой в то, что здоровье можно купить за деньги и расплатиться ими за безудержную его растрату в кутежах и распутстве. Но гораздо большее зло заключалось в том, что слишком высокая плата превращала здоровье в недоступную для бедного люда роскошь, а ведь именно беднякам приходилось сражаться и умирать во славу Рима.
