Они, эти заброшенные тракты, помнят первые шаги императорской гвардии, чьи наследники тысячу лет спустя топчут совсем другие дороги.
Помнят, наверно, и епископа Оссидия, провозглашенного после смерти святым миротворцем. Помнят, как ехал он в Аккению, чтобы возложить на голову короля Тиберима императорскую корону и тем самым положить конец братоубийственной войне. Ехал, наверно, по тем же дорогам, по которым триста лет назад гонцы несли в столицу весть о том, что Винбер Аккенийский, племянник недавно почившего императора Лорнбера, провозгласил себя королем, а земли свои — государством, Туллену не подвластным.
Возможно, некоторые из них помнят Туллена и Ханеранга, что вели свой народ в новые земли.
Теперь они, эти дороги, никому не нужны. Прямые, как стрела, они тянутся по безводным землям. Если найдете крепкого верблюда, привыкшего ходить по пустыне, и несколько бурдюков из шкуры болотной ящерицы — пройдите по одному из старых трактов. Хорошо, если с вами будет телохранитель, умеющий сражаться не только с людьми, но и с теми тварями, что с недавнего времени заселили Великую степь.
Городские ворота останутся позади. Какое-то время вас будут сопровождать многочисленные повозки. Всадники на стройных тулленских скакунах будут приветствовать вас, обгоняя вашего верблюда. Когда стены города скроются за горизонтом, новый тракт повернет в сторону, точно полноводный приток, и вы останетесь одни, наедине с вашим спутником и Великой Степью. Вам еще не захотелось повернуть назад? Продолжайте путь, и вашему взору откроется немало удивительного. Вот земля вспучилась, словно десятки подземных чудовищ, вставая на дыбы, пытались проломить толщу, лежащую на их хребтах. Вот что-то блестит вдалеке — может показаться, что впереди круглое озерцо. Не надейтесь напиться из него: это всего лишь песок, расплавленный огненным дождем и превращенный в мутное шероховатое стекло.
Осторожный верблюд обойдет трещины и каменистые выступы, обойдет и воронки с расплавленным песком. Но тракт все тянется к горизонту сквозь завалы и блестящие блюдца расплавленного песка, упорно не замечая, что его бесполезные сточные канавы заносит песок.
Нынешние дороги вьются, как след змеи, что переползает от колодца к колодцу. Неведомо как она чувствует, напоена ли земля живительной влагой, или сушь сделала ее бесплодной. Где вода — там жизнь.
Люди говорят: «все реки впадают в море». Кто-то поспорит. Кто-то вспомнит мелкую речушку, что брала начало в неприметном родничке под песчаным обрывом и, пропетляв лигу или две, впадала в крошечное озерцо. Ныне и полноводная река Ошун, распавшись на тысячи рукавов, обнимающих острова Колыбели Уманкша, теряется в топях, над которыми плескались когда-то волны океана Нальданен. Но кому под силу проследить за каплей воды, что покинула родник? Куда лежит ее путь после того, как она достигнет своей первой цели? И достигнет ли она ее? Может быть, обернувшись незримым глазу облачком, поднимется в небо и умчится неведомо куда, подхваченная быстрокрылым ветром? Или сольется с неведомыми подземными потоками?
Так или иначе… Но если когда-нибудь к вашим ногам лягут обессиленный прибой Нальданена, или ветер сорвет легкие брызги с волны Ваннвея… и если вы, по неизъяснимой воле Пресветлого Сеггера, сумеете узнать ту самую каплю…
А вы узнаете ее, хотя на вкус она стала соленой, как кровь. И удивитесь, но так, как удивились бы, встретив старого друга в чужом городе — седого, постаревшего, но в чем-то оставшегося прежним.
Поэтому люди и говорят: «Все реки впадают в океан».
И поэтому никто не станет спорить, если услышит слова:
«Все дороги ведут в Туллен».
Золотая, словно осколок солнца, капля скатилась по стенке чашки и упала в песок…
— Скажите, почтенный… Где тут можно договориться о носилках?
«Почтенный», светловолосый человек лет тридцати с неровными зубами и начинающим выпирать брюшком оглянулся, и его длинное лицо вытянулось еще сильнее.
— А… уважаемая… — промямлил он. — А вам… э… какие носилки нужны? Если по городу, так я предоставлю. Носильщики у меня крепкие, здоровые.
Флайри едва сдержала стон. Ну конечно! Какие еще носилки могут понадобиться прилично одетой девушке, что оказалась посреди Туллена — если не высокородной сайрис, то дочери или вдове зажиточного торговца или писца? Скорее всего, девушка вышла в город — прогуляться по лавочкам, присмотреть ткани или украшения, полакомиться в пекарне рассыпчатым печеньем или курматами, что на ее глазах опускают в патоку и тут же подают на длинной, гладко обструганной палочке. Ни служанок, ни телохранителей с собой не взяла. Все-таки столица, не какой-нибудь приграничный городишко… Но не оказалось в лавках ткани, которая бы приглянулась взыскательной красавице, не нашлось украшений, что радовали бы и глаз и сердце… И вот красавица уже жалеет, что отправилась на прогулку. А нет радости, нет и силы. И хочет она только одного — поскорее вернуться домой…
