Браухич, главнокомандующий армии, и его начальник штаба генерал Франц Гальдер требовали передышки[1022]. Они были готовы воевать с Францией, но им требовалось время для того, чтобы переоснастить свои потрепанные части и ускоренными темпами обучить еще миллион призывников. Теперь, когда польский вопрос был решен к полному удовлетворению Германии, западные державы могли бы вернуться за стол переговоров еще до начала серьезных боевых действий – на это немецкие генералы тоже могли надеяться. Однако Гитлер не желал давать никаких отсрочек. Пока армия старалась переправить свои дивизии на запад, фюрер твердо стоял на том, что наступление должно начаться в первых числах ноября. Реакцией на это невероятное требование стал ропот среди армейской верхушки в Цоссене[1023]. Заговорщики, в сентябре 1938 г. планировавшие переворот, возобновили свои приготовления. Генерал Гальдер объехал командующих тремя германскими группами армий с тем, чтобы прозондировать их отношение к немедленному нападению на Францию и к возможному свержению нацистского режима силами армии. В свою очередь, Гитлер все сильнее приходил в ярость. Его давняя неприязнь к классу потомственного офицерства вылилась в открытое презрение. По мере того как приближалась запланированная дата наступления на Западном фронте, напряжение обострялось до крайнего предела. 5 ноября Браухич добился личной встречи с Гитлером с целью убедить его в невозможности успешного наступления. В поддержку своего мнения Браухич привел сведения, предоставленные генерал-квартирмейстером генералом Эдуардом Вагнером, которые свидетельствовали о недостаточной оснащенности армии[1024]. В ответ он получил взрыв гнева. Нетерпеливо выслушав доклад Браухича, Гитлер обрушился на него с уничижительной тирадой[1025]. После этого Гитлер еще несколько часов находился в крайнем возбуждении, выходя из себя из-за «саботажников в армейском командовании». В свою очередь, Браухич уходил от него, дрожа от шока. Хотя он лично не участвовал в заговоре, он немедленно уведомил об обвинениях Гитлера своего начальника штаба, в том числе отметив, что Гитлер «осведомлен о настроениях в Цоссене и решительно намерен пресечь их». Гальдер впал в панику. Опасаясь того, что гестапо проникло в замыслы заговорщиков, он уничтожил все компрометирующие его планы. Лишившись поддержки со стороны начальника штаба армии, менее высокопоставленные мятежники вместе с ней утратили и точку опоры. Путч сорвался, и ряды армейских заговорщиков пришли в расстройство. В свою очередь, Гитлер находился полностью в курсе того крайнего напряжения, к которому привело его решение о войне, причем не только среди военных. 27 августа 1939 г., выступая перед партийными аппаратчиками, он заявил, что каждый, кто не верит в то, что его решение начать войну мотивировалось не любовью к Германии, может убить его[1026]. Впоследствии Гальдер признавался одному из своих ближайших сотрудников, что осенью 1939 г. он приходил на почти ежедневные встречи с Гитлером с твердым намерением «пристрелить Эмиля» (так заговорщики называли между собой Гитлера). С этой целью он носил в кармане заряженный пистолет. Фюрера спасла лишь кровь многих поколений солдат, которая текла в жилах Гальдера. Генерал не мог заставить себя убить человека, которому принес клятву личной верности.
