Многие уже давно ничего не ели. Их страдания усугублялись тем, что по пути в тыл их заставляли проходить сотни километров пешком. При нормальном уровне смертности это привело бы к десяткам тысяч умерших. Но статистика не оставляет сомнений в том, что в дополнение к этой «нормальной убыли» вермахт систематически морил своих пленных голодом. К концу декабря 1941 г., по подсчетам самого вермахта, число взятых в плен достигло 3,35 млн человек[1498]. Из них к тому моменту в живых оставалось всего 1,1 млн человек и всего 400 тыс. находилось в достаточно хорошей физической форме для того, чтобы быть способными к работе. Из 2,25 млн умерших как минимум 600 тыс. было расстреляно, пав жертвами «Приказа о комиссарах», который давал немецкой армии и айнзатцгруппам С С право на уничтожение любых советских граждан, сочтенных политически опасными. Остальные умерли от «естественных» причин. Только с декабря 1941 г. по февраль 1942 г. умерло 600 тысяч человек. Если бы война закончилась в начале 1942 г., то эта программа массовых убийств осталась бы величайшим отдельным преступлением из всех совершенных гитлеровским режимом.
Уничтожить городское население оккупированных регионов России оказалось намного более сложным делом. Для того чтобы полностью отрезать Минск, Киев или Харьков от их сельскохозяйственной округи, потребовалось бы проведение крупной специальной операции[1499]. Пока на всех фронтах продолжались ожесточенные бои, вермахту не хватало для этого людей. Более того, утомленные оккупационные власти не видели логики в том, чтобы без всякой нужды ожесточать гражданское население поспешным выполнением программы геноцида. Требовалось по крайней мере сделать вид, что принимаются меры к снабжению населения продовольствием. Хотя немцы всегда избегали каких-либо разговоров об официальных нормах, опасаясь того, что это возложит на них определенную ответственность, они все же начали раздавать еду. Результатом стал невнятный компромисс, с поразительным бездушием описанный местным администратором вермахта:
На протяжении последних месяцев начались и сейчас в течение рабочего дня все чаще раздаются упоминания о снабжении гражданского населения продовольствием. Мы никогда всерьез не принимали во внимание то, что здесь еще есть русские. Нет, это не вполне верно. В соответствии с официальными приказаниями мы <…> не должны были принимать их во внимание. Но война приняла иной оборот <…> В этих обстоятельствах нам уже нельзя себе позволить не принимать население во внимание в плане продовольствия. Но где мы можем хоть что-то достать?[1500]
На этот вопрос никто так и не дал удовлетворительного ответа. Жители городов на западе России находили средства к пропитанию на черном рынке и все чаще покидали города, возвращаясь в села, где еще жили их родственники. В свою очередь, вермахт делал все, чтобы изыскивать продовольствие на местах. Уже через несколько недель после вторжения главной задачей многих немецких военнослужащих стали реквизиции продуктов[1501]. Войска в огромных количествах присваивали зерно, скот и молочные продукты. Тем не менее армия Рейха была не в состоянии снабжаться на ожидаемом уровне. Основная часть немецких войск была сосредоточена в Белоруссии, но именно там местные источники оказались неадекватными во всех отношениях. Большие партии продовольствия приходилось отправлять на восток из Германии[1502]. Но с учетом слаборазвитой транспортной инфраструктуры даже этого не хватало. Группа армий «Центр» никогда не страдала от такого голода, который угрожал противостоящим ей советским войскам. Однако зимой 1941/1942 г., в условиях расстройства транспортной системы, многие немецкие солдаты не получали пайков в течение целых дней и даже недель[1503].
