Сюжет, который разворачивался в этой и предыдущих главах – от империалистических замыслов немцев, основанных на геноциде, до поражения группы армий «Центр» и атомной бомбы, – на первый взгляд может показаться запутанным. Но он отражает в себе «одновременность неодновременного» (Gleichzeitigkeit des Ungleichzeitigen), характерную для этого важнейшего поворотного пункта всемирной истории. Дело не в том, что немецкий империализм в Восточной Европе представлял собой сползание в варварство и отсталость. Нацистская программа геноцида, несомненно, была варварской. Но как мы уже видели, она была привязана к амбициозному проекту колонизации и насильственной модернизации. И дело не в том, что нацистский расизм представлял собой атавистическое явление. Дело в том, что он был анахронизмом. Конкретные проявления немецкого империализма в 1941 г. – жалкие танки, не выдерживающие никакого сравнения с советскими бронированными машинами, потрепанная армия с конными подводами, первобытная жестокость айнзатцгрупп, тщетные попытки соорудить камеры для удушения газом – все это выглядит гротескно примитивным по сравнению с передовой физикой и новейшими технологиями, открывшими дверь в ядерную эру в пустынях Нью-Мексико. Операция «Барбаросса» представляла собой запоздалый и извращенный отросток европейской традиции колониальных завоеваний и переселений – традиции, еще не вполне осознавшей то, что она изжила себя. В этом смысле показательно невежественно-пренебрежительное отношение, проявленное всеми сторонами – не только немцами, но и британцами и американцами, – к боевой мощи Красной армии. Но, как осознал вермахт с большим ущербом для себя, Советский Союз не был объектом, с которым можно было обращаться в духе империализма начала XX в. Германия в 1941 г. столкнулась в Советской России не со «славянской первобытностью», а с первым и наиболее ярким примером успешной «диктатуры экономического развития», и в ходе провалившегося наступления на Москву выяснилась вовсе не отсталость России, а недостаточная модернизация самой Германии.
К 1940-м гг. сложившаяся в XIX веке карта экономической и военной мощи, в которой центральное положение занимали старые государства Западной Европы, осталась в прошлом. Это была наиболее важная ошибка из числа тех, что совершил Третий рейх, пытаясь построить империю на востоке. Становление Америки как экономической сверхдержавы с одной стороны и взрывообразное развитие Советского Союза с другой принципиально изменили глобальный баланс сил. Гитлер знал об этом. Осознание соответствующих рисков явственно просматривается и в Mein Kampf и в его «Второй книге». Та же тема повторялась и в его стратегических оценках 1930-х и начала 1940-х гг. В конце концов, завоевание «жизненного пространства» на Востоке не являлось конечной точкой исторической траектории, на которую вступил Гитлер. Захват природных ресурсов и территорий, не уступающих североамериканским, служил предпосылкой для истинной программы «модернизации» как немецкого общества, так и вооруженных сил страны. Приобретением «жизненного пространства» в американских масштабах Третий рейх надеялся достичь как уровня богатства, как и всеохватывающей глобальной мощи, уже имевшихся у Великобритании и Соединенных Штатов. Но, как четко показали события с июня по декабрь 1941 г., у нацистской Германии не имелось ни времени, ни ресурсов для осуществления этого первого шага.
<p>16. Труд, питание и геноцид</p>После военного кризиса 1941–1942 гг. важнейшей проблемой немецкой военной экономики стала рабочая сила. В тщетных попытках сравняться численностью с Красной армией, имевшей в своем распоряжении вдвое большие людские ресурсы, чем Германия, Третий рейх втянулся в войну на истощение, которого не ощущалось ни в одной из западных держав. В наиболее лаконичном виде эта утечка людских ресурсов показана на рис. 19. За три года с июня 1941 г. по май 1944 г. вермахт ежемесячно терял убитыми на Восточном фронте в среднем почти по 60 тыс. человек. В течение последнего года войны это «кровопускание» достигло поистине катастрофических пропорций[1621].
