Альберт Шпеер, министр вооружений и военного производства Третьего рейха с 1942 по 1945 г., спас свою шкуру в Нюрнберге, прибегнув к тщательно просчитанной смеси признаний, раскаяния и возражений. Вся эта риторика в его последнем слове перед судом увенчалась причудливыми псевдофилософскими излияниями о тех опасностях, которые техника привносит в современную жизнь[1727]. После освобождения Шпеера из тюрьмы Шпандау в 1966 г. тот же коктейль сделал его мемуары и тюремный дневник мировыми бестселлерами. Более того, фигура Шпеера по сей день занимает умы общественности, он становится героем биографических книг, документальных телепередач и театральных пьес[1728]. В мифе об Альберте Шпеере просматриваются два главных течения. Первое из них связано с идеей об «аполитичности» Шпеера. В одной из версий этого мифа Шпеер подается как человек искусства, архитектор, неохотно взявший на себя обширные полномочия. Такой образ, придуманный самим Шпеером, разделял и Гитлер[1729]. Согласно менее романтическому варианту Шпеер был «аполитичным технократом» – человеком, получившим задание вдохнуть новую жизнь в немецкую военную экономику и выполнявшим его, не задавая вопросов о том, для чего это нужно и к чему стремится тот режим, которому он служит. Этот образ «аполитичного Шпеера» имеет солидную основу в виде второго столпа шпееровского мифа – легенды о так называемом оружейном чуде. Речь идет о поразительном росте выпуска вооружений, якобы организованном Шпеером после февраля 1942 г. – согласно всеобщему мнению, именно это позволило Германии продолжить войну (см. Приложение, таблица А6). Если считать, что нацистская идеология и технократическая эффективность исключали друг друга, производственных триумфов Шпеера самих по себе хватило для того, чтобы он предстал в Нюрнберге в более выгодном свете по сравнению с другими подсудимыми. Предполагается, что Шпеер был слишком интеллигентен и слишком хорошо делал свое дело, чтобы ставить его на одну доску с такими примитивными антисемитами, как Юлиус Штрайхер, или с такими своекорыстными монстрами, как Герман Геринг.
Тем не менее заявление Шпеера о своей аполитичности всегда было откровенным абсурдом. Альберт Шпеер (1905–1981) подал заявку на вступление в Нацистскую партию в начале 1931 г., на волне первого успеха, достигнутого Гитлером на выборах, но в тот момент, когда НСДАП все еще находилась на дальней периферии политической жизни Германии. Начиная с первых майских торжеств 1933 г. Шпеер лично отвечал за создание яркого публичного образа режима. Ежегодные съезды в Нюрнберге, грандиозные праздники урожая, Олимпийские игры 1936 г. – все это были его детища. Шпеер выстроил всю свою карьеру на контактах с Нацистской партией и прежде всего на своих тесных личных связях с Гитлером, служивших для него козырной картой, из которой он извлекал всю возможную выгоду. Шпеер умело и безжалостно прокладывал свой курс среди рифов кабинетной политики Третьего рейха[1730]. Он вступил в тесный союз как с Фрицем Тодтом, так и с геринговским Министерством авиации (при посредничестве Эрхарда Мильха). Кроме того, с конца 1930-х гг. он наладил взаимовыгодное сотрудничество с Генрихом Гиммлером и СС. После начала войны Шпеер накопил большой портфель проектов, включая всю строительную программу люфтваффе, а также ряд крупных строек на оккупированных восточных территориях. После таинственной гибели Фрица Тодта в авиакатастрофе Шпеер, вероятно, не являлся его самым очевидным преемником. Но не был он и откровенным аутсайдером. Он, несомненно, входил в число тех немногих людей, которым реально доверял Гитлер, и колоссальное влияние Шпеера после 1942 г. в первую очередь основывалось именно на этом обстоятельстве.
