Рост производства вооружений был вполне реальным. Но с учетом в высшей степени политической функции «оружейного чуда» к данным о работе министерства Шпеера следует относиться очень осторожно. Слишком много историков проявляли чрезмерное доверие к риторике Шпеера на тему рационализации, эффективности и производительности[1743]. Беспристрастное изучение статистики приводит к выводу о том, что прирост, достигнутый после февраля 1942 г., был намного менее впечатляющим, чем обычно считается. Во внезапном приросте производства вооружений в Германии не было ничего чудесного. Он был вызван абсолютно естественными причинами: реорганизацией и рационализацией, начавшимися задолго до назначения Шпеера; безжалостной мобилизацией средств производства; отдачей от инвестиций, сделанных на более ранних этапах войны; и сознательным отказом от качества в пользу немедленного увеличения количества. И все эти соображения – вовсе не мелочные придирки историка. Они затрагивают самую суть идеологизированного отношения Шпеера к военной экономике как к бесконечному потоку продукции, обеспеченному энергичным руководством и гениальными инженерами. Сформулировать главную мысль несложно: «чудо Шпеера» имело свои пределы. Немецкая военная экономика после 1942 г. подчинялась тем же самым принципиальным компромиссам, которые ограничивали ее успехи с самых первых лет войны. А к лету 1943 г. эти ограничения в сочетании с первыми систематическими атаками союзных бомбардировщиков на немецкие заводы полностью покончили с «чудом Шпеера». Этому внезапному окончанию оружейного бума, произошедшему летом 1943 г., и его принципиальным политическим последствиям прежде не придавалось большого значения[1744]. Не только производство вооружений застыло на одном уровне – также выявилась иллюзорность главного постулата, на котором основывалась деятельность Шпеера. Несмотря на все усилия Шпеера и его сотрудников, им так и не удалось вывести Германию из стратегического тупика. В июле 1943 г. солипсистский пузырь шпееровской пропаганды лопнул в результате серии столь масштабных военных катастроф, что перспективу поражения уже нельзя было скрыть от населения Германии. И именно в этот кризисный момент Альберт Шпеер продемонстрировал свое истинное лицо. Сохраняя непоколебимую верность фюреру, он без колебаний стал прибегать к самым крайним мерам принуждения, если они требовались на очередном этапе жертвенной мобилизации.
В той степени, в какой германская военная экономика после декабря 1941 г. опиралась на какую-либо стратегическую идею – помимо простой борьбы за выживание, – существование этой идеи приходится на первый год пребывания Шпеера в должности, с февраля 1942 г. до начала 1943 г. Тот факт, что это окно возможностей было очень узким, важен тем, что он противоречит обычному подходу к «эпохе Шпеера» как к недифференцированной хронологической единице – периоду непрерывного роста производства вооружений и все новых и новых успехов[1745]. Однако повышенное внимание к этой первой фазе работы Шпеера в качестве министра вытекает непосредственно из той отчаянной игры, которую Гитлер вел в ноябре и декабре 1941 г. Как мы уже видели, после объявления войны Соединенным Штатам в декабре 1941 г. главная задача заключалась в том, чтобы нанести поражение Красной армии к зиме 1942/1943 г. и сделать это посредством решительного прорыва к Кавказу. Такой шаг должен был поставить Советский Союз на колени и резко изменить соотношение сил во всей Западной Азии. Подчинив себе Украину и Кавказ, Германия получила бы продовольствие, сырье и нефть, необходимые для продолжения войны с Великобританией и США. В сочетании с успешным наступлением Африканского корпуса это представляло бы собой смертельную угрозу британским позициям на Ближнем Востоке. Таким образом, в первую очередь требовалось восстановить наступательные способности
