Однако какой-то тайный инстинкт подсказывал Джумину, что от кресла стоит избавиться. Повинуясь ему, он расстегнул ремни, с силой оттолкнулся ногами и раскинул руки. Почему-то он знал, что лететь с высоты нужно именно так: набегающий поток воздуха бьет в лицо и грудь, вышибает слезы, рвет одежду, но замедляет-падение. Крохотная частица его памяти будто ожила и теперь руководила им как молчаливый, но верный наставник, требуя, чтобы он сделал несколько ритмичных вздохов, забыл о зиявшей внизу пропасти и... уснул?.. Нет, вызвал другое состояние, не сон, но подобие сна, смутно знакомый тране, сулящий надежду. Какую? Он почти отказывался верить, но то была надежда на спасение.
С высоты трехсот локтей падать недолго, пять или шесть вздохов, но - странное дело! - его полет продолжался. Кресло, обогнавшее Джумина, с плеском погрузилось в воду, а он все еще держался в воздухе и, кажется, не падал, а летел. Это чудо на миг заворожило его; он начал думать о причине столь удивительного явления, но это оказалось ошибкой - транс прервался.
Падение, однако, было мягким. Теплые волны приняли Джумина в свои объятия, соленая влага плеснула в лицо, он закашлялся и поднял голову. Большой корабль спускался к нему, озаренный огнями и сиянием прожекторов; очевидно, эта машина, подобно винтокрылу, могла зависнуть в воздухе. Часть обшивки сдвинулась, открыв светлый широкий проем - там стояли люди и смотрели на Джумина. Луч прожектора упал на воду, заставив ее серебриться.
- Вот он! Мы его нашли! - выкрикнул кто-то из тайонельцев. - Бихара не соврал, сбросил его в океан!
- Отправить бихарскую тварь к Коатлю. Свидетели нам не нужны, - раздался повелительный голос. Потом: - Он жив?
- Шевелится, батаб. Похоже, живой.
- Заберите его и обработайте. И кончайте с этим бихара!
В вышине, под облаками, вспыхнул огненный шар и рассыпался фонтаном пылающих обломков. Дейхолка будет горевать, а плясунья из Шанхо - вряд ли, подумал Джумин. Следующая его мысль была о древней книге, что осталась вместе с сумкой на борту «Митраэля». Но маленький корабль и все живое и неживое, что было в нем, уже исчезло из этого мира, обратилось в прах и кануло в темные воды.
Воздушное судно, не выпуская Джумина из света прожекторов, спустилось к самым волнам - так, что они облизывали плоское днище машины. Несколько рук протянулось к Джумину. Кто-то сказал:
- Вылезай из водички, тар. Или хочешь плыть до Инкалы? Далековато будет, клянусь клыками Брата Волка!
Тайонельцы расхохотались. Джумин почувствовал, как его поднимают наверх, расстегивают мокрую одежду, вытирают чем-то сухим и пушистым. Потом в его обнаженное плечо впилась игла, он вздрогнул и потерял сознание.
Где-то в Ледяных Землях. Южный Куат и другие места.
Камера была небольшой, восемь шагов в длину, пять в ширину. Находились в ней топчан и табурет из сосновой доски; стены - тоже из неохватных сосновых бревен. Окон не имелось, и над массивной, окованной железом дверью день и ночь горела лампа. Слева от двери в полу зияла дыра - отхожее место, откуда несло дурным запахом; справа темнел задник обмазанной глиной печи. Пол и потолок - грубо оструганные половинки бревен, толщиной почти не уступавшие стенам. Кормили неважно - соленой рыбой, ячменными лепешками и ячменной же похлебкой на тюленьем жире, зато топили хорошо, и Джумин не мерз. Еще ему дали одеяло из потертых оленьих шкур - оно заменяло все постельные принадлежности.
Топчан, табурет... Хочешь, лежи, Хочешь, сиди... Еще можно ходить из угла в угол, а вот подпрыгнуть нельзя - потолок слишком низкий. Словом обмолвиться не с кем - еда подавалась через оконце в двери, приносили ее туванну, а их языка да Джумин. Выяснилось, что немногое: были у него привычка к власти, учтивость и доброжелательность. Ничего удивительного - ведь считалось, что происходит он из семьи богатой и знатной и наверняка получил прекрасное воспитание.
Сейчас, сидя в тесной камере, под ярким светом лампы, Джумин вспомнил о том разговоре и признал, что Кадиани прав. Разум не управлял его делом, но он определенно знал, как следует дышать - ровно, ритмично, размеренно, и куда смотреть - лучше всего на лампу, представляя ее не объемным предметом, а сияющей крохотной точкой. Поначалу это просто завораживало; он погружался в странное состояние самогипноза, не ощущал ничего и ничего не видел, кроме застилавшей взор черной пелены. Но после двадцатой или тридцатой попытки - должно быть, к вечеру третьего дня, - темный занавес раздался, явив сначала смутные, потом отчетливые картины, будто Джумин смотрел удивительный фильм на огромном, окружавшем его со всех сторон экране. Управлять своими видениями он не мог, но в этом не было нужды; они разворачивались непрерывной чередой, и каждая сцена, каждое лицо были потрясением.
