Наши ушли отмечать конец трудовой недели. по барам в «Деревне». У меня маленькая, но очень вредная неприятность. – лампочка в торшере перегорела, а больше хороших ламп в доме не оказалось. Лампы дорогие. Спросила у Яна, не может ли он купить лампы. Он сказал без энтузиазма: завтра. По опыту знаю, что придется напоминать несколько дней, пока не разозлюсь и куплю сама. Вывернула с его разрешения лампу над его рабочим столиком, там две, и ввернула в торшер. Со светом в торшере стало легче дышать. А что? Неполадки в хозяйстве подрывают здоровье, особенно когда живут скученно.
Книжка попалась скучная. Это – серьезная причина, чтобы уйти в подвал настроений. Решила позвонить Алине. Надо было как-то выкарабкиваться. Я ужасно застенчива. Нужно было придумать причину для звонка. Дала ей телефон, найденный мной недавно в завале нужных бумаг, соцработника по проблемам жителей Нижнего Ист-Сайда. У нее трудности. Алина осталась довольна. Теперь надо было аккуратненько напроситься в гости. Я закончила вязать шарф для Алекса. Весь из себя модный. Она сказала: когда угодно приезжай. Хоть завтра. Моя усопшая мама осталась бы мной довольна. Я, наконец, сыграла по всем правилам «как все». Договорились на воскресенье.
И тут позвонил Игорь. Я испугалась, что он может нагнать на меня тень, от которой я только что отделалась. На мое предложение сходить в музей на выставку сказал, что ему два часа ехать до музея. Правда в том, что он никогда со мной не ходит. Друг называется. Всегда у него причины. Умеет испортить настроение. И дураку ясно, что мне не нужна выставка, а нужно как-то выбраться на островок покоя. Пришлось залезть в свою ракушку и выдержать разговор ни о чем. Мама может мной гордиться. Повесила трубку и пошла есть мороженое. Сладкое помогает при депрессии. Вступила в разговор с собачкой, у которой свои проблемы: сидит под дверью, мордой к лестнице, ждет хозяев. А на морде – тоска. «Не у тебя одного», сказала я ему, «а мне ждать некого».
Была в воскресенье у Алины с Алексом. Преподнесла ему связанный мной шарфик. Принял, понравилось. Объяснил мне, что журнал с моим рассказом и его переводом на английский выйдет в конце декабря, через две недели. Я знаю, что они не пригласят меня на Рождество и Новый Год. Такова моя судьба, приговор злой колдуньи – в праздники деваться некуда.
Итак. На носу Рождество. Считай, что я его отпраздновала визитом к Алине с Алексом. И публикация в журнале – мой рождественский подарок. Лучше один тихий друг, чем большая пьяная компания. Я, наконец, сформулировала четко для себя самой что меня мучает. Страх умереть, не заплатив свой кармический долг Катюше. Вместо того, чтобы замолить свои перед ней грехи, я прибавляю новые: кляня ее, когда она доводит меня до отчаяния. После чего я мучаюсь расканием.
Спиритуалисты не скрывали от меня инкарнационной правды. Я стараюсь не слышать ее тихий шепот, и не видеть то, что вижу словно в момент проявления фотопленки. Я говорю себе: «Это тебе мерещится». Не смотря на тихое добавление: «А если нет?» Масоны радуются: «Падший ангел».
Ангелы плачут. Если я хочу спасти себя и Катюшу, мне придется пройти через свою насильственную смерть во имя ее жизни. Тогда она останется жива: душой и телом. Мне кажется – я готова.
«Дура! Идиотка! Я тебя ненавижу! Ты мне не мать. Ты не можешь быть мне матерью».
«Перестань кричать!» – защищалась мать и ретировалась из гостиной на кухню, спасаясь бегством.
Держаться чтобы всплакнуть, было трудно, но иначе эта сорока трехлетняя мегера будет считать, что «достала» мать, и войдет во вкус, Игра в бессилие для матери продлевало игру. Она считала, что так дочь с ней подольше не расстанется. Расставания она боялась. Жизнь в одиночку едва ли не была хуже того, что есть.
«За что ты так меня ненавидишь?» спрашивала мать потерянно, когда дочь втерлась в крошечную кухонку квартиры матери, «прикончить дуру».
«За то, что ты сделала со мной ЭТО». Она обвела рукой вокруг себя. На столике стояла полувыпитая бутылка водки, принадлежащая дочери. Мать вела жизнь обстинентки восемнадцать лет. «Это ты привезла меня сюда, в Нью-Йорк. Эту мерзкую страну, не подумав, что может быть для меня было лучше остаться в Петербурге».
Мать пискнула робко: «Тебе было четыре годика. Я спасла тебя от дикостей коммуналки».
«Ты не подумала о том, как я буду чувствовать себя когда стану взрослая. Ты лишила меня отца, земли, всех родственников, моих корней. Я не знаю кто я. Я не хочу здесь жить, а там, не знаю приживусь ли уже».
«Возьми и попробуй», огрызнулась мать, отважившись на этот жест отчаяния. Она не хотела расставаться с дочерью. Перспектива умирать одной в этой клетушке приводила ее в ужас. Но в запале и гневе от несправедливости она шла в атаку с закрытыми от ужаса глазами. «Все что тебе нужно, это увидеть своими глазами страну, где жить невозможно, Я спасла тебя от нее».
«Там теперь все изменилось», уверенно объявила дочь.
