Так я провалялась на диване два дня, пока потихоньку мои привычные перелопачивания самого себя не начали прибирать меня к рукам, и я ощутила привычные страдания. Простые вещи действуют, как сговорившись, на нервы. Этот заговор вещей против меня, почти неживой – циничное приглашение перестать сопротивляться и поторопить переход в мир иной. Вещи и события на меня ополчились. Череда неудач притягивает к себе новые магнитом схожести. Я для них – легкая добыча. Мои нервы на пределе. У меня «все валится из рук», бьется, горит на дне забытой кастрюльки, переливается через край засоренного туалета, а швабра куда-то таинственно исчезла. Я обессилена, когда нельзя сдаться. Ведь это – уроза потопа или пожара. И я одна, кто «воюет в поле», выкачивая слабыми руками помпой воду из горшка.
Я смотрела на возлюбленную дочь мою. Я показала ей письмо неприятного содержания. Оно поселило во мне страх. Она не стала его читать. Она отстранилась. Она сказала: «Я все знаю. Не сейчас», и уткнулась в компьютер. Для меня не нашлось пространства. Я подумала: «От этой женщины пахнет смертью. Она поможет мне туда сойти надежнее и быстрее, чем моя болезнь». На меня потянуло могилой.
«Эта женщина» задалась целью меня убить, не зная, что я уже приговорена. Она разговаривает только откликаясь безжизненно на мои беспомощные вопросы. Ее нет для меня. Она здесь не со мной. Она знает, что делает мне больно, и это ее питает. Она радуется моему страданию. Она нашла дорогу к моей смерти и вступила с ней в заговор. Внутренне она торжествует. Она отключена от меня. Она включена в компьютер-телевизор. В свои сериалы ужасов. Одни и те же серии по многу раз. Мне не дано это понять. Эта легкость отключиться в телевизионный ужас от ужаса жизни.
Она считает, что этот ужас – я. Что это ВСЕ я для нее сделала. Она – обвинитель. Я на скамье подсудимых. Меня терпят от одного заседания суда до другого. Мое страдание доставляет ей удовольствие. Моя боль – для нее эликсир жизни. Она творит возмездие за любовь и неумение ее выразить.
Я молчу. Я больше не пытаюсь проникнуть к ней под кожу. Там темнота нелюбви и счеты. Сколько еще она насчитала, требующего мести? Я не вмешиваюсь в ее арифметику. Я потеряла уязвимость, от веры в безнадежность. Меня пронять стало трудно. Я берегу силы на последний момент. Смерть требует силы. Репортаж с удавкой на шее.
«Ты транжиришь энергию», сказала я себе сердито. Ян проспал аж до прихода китаянки Мей – у него выходной. Пришлось его будить, и он не был счастлив.
Не разговаривая, он убрал постель с пола в коридоре, сложил ее, превратив в маленький диванчик, и улегся – мрачный как дождевая туча. Я почувствовала, что сама погружаюсь в его мрак. Заразилась.
Мей начала варить мне кашу овсянку, а я улеглась на свой диван, раздумывая чем заняться. И поняла, что ничего не хочу. И тут до меня дошло, что я – под воздействием чужого настроения. Только что, до прихода Мей, я слушала тишину, глядя с кресла в весенний парк за окном, умиленно и расслабленно. Куда подевался мой мир с собой? Только из-за того, что меня игнорирует усталый человек, желающий еще поспать. Как в той басне «а у льва живот болел», когда все звери переполошились, ища того кто виноват в его хмурой физиономии. Как я могла дать уйти священной тишине, отравившись чужеродной энергией?
С этого открытия я начала выздоравливать. Мей накормила меня овсянкой. А сытость – фактор, стимулирующий подъем настроения.
Береги последние свои мгновения для радости, наставляла я себя, возвращаясь в душевный баланс.
Прошло две недели. В церковь я не ходила. Меня больше не интересовал Нил. Я не могу его разговорить. А сама я – бестолковый собеседник. Я молча пила кофе, а он молча вкушал копченую колбаску. Я осталась на благословение в молельном зале. Стояла в очереди. Впереди меня стояли и трепались две молодые раскрашеные куклы, которые так шутя обнимали Нила тогда в столовой. Они активно трещали. Когда достигли отца Кристофера, они с ним начали весело щебетать. Он их обнял, положил голову каждой на свое каждое плечо и сообщил счастливо: "I love you, girls". И поцеловал каждую в темечко. Речь шла о каком-то магазине, где эти жизнерадостные симпатии пасторов толи работают, толи завсегдатайствуют. Ко мне пастор не проявил сердечного интереса.
После этого визита я на две недели позабыла про церковь. Меня никто там не обнимал с поцелуями. Как и дома. Я опять аутсайдер. И я затосковала.
Из этого состояния меня вывела Френсис. Она окликнула меня на улице, когда я шла, как всегда внутри себя и чуть на нее не налетела. Мне нужно было попасть в группу раби Регины. «Духовные путешествия», но время еще было. Древние религиозные учения Востока меня интересуют.
Френсис похорошела. Значит, ей стало легче. Обменялись, как водится, комплиментами. Оказывается, она каждый день катается в клинику, мерить давление. Так ей наказали врачи. Она растеряна – каждый день что-нибудь. Тут болит, там болит. Проблемы серьезные, болезненные.
Я говорю: «Френсис, это сглаз».
