Я напрягаюсь и с трудом улавливаю глухие реплики:
— Всё чисто?
— Да, отбой. Справились своими силами.
— Проследите, чтобы никто не сбежал. Нам нужно найти их главаря.
— Понял.
Кто-то идёт к нам. Старые половицы скрипят под давлением тяжелых ботинок. Злобный голос раздается неподалеку:
— Что с девчонкой? Почему она не в наручниках?
Нутром чую — ответ задан мужчине, который держит меня в своих руках. Тот выдерживает недолгую паузу и хрипло бросает:
— Она безоружна. Угораздило же её попасть не в то время и не в том месте.
Лавина облегчения проносится по спине. Я делаю тихий вдох, понемногу успокаиваясь, и тут же моё сердце пронзает ядовитая стрела отчаяния.
Потому что мужчина вовсе не собирается меня отпускать. Он наклоняется ближе и проникновенно говорит:
— Девчонку беру на себя. Я сам выбью из неё правду.
— Нет, хватит! Отпусти! Я не хочу…
Я с визгом подскакиваю на кровати, не в силах поверить в то, что только что увидела. Нервно кусаю губы, пытаясь понять — почему воспоминания стали появляться именно сейчас? Почему первым делом я вспоминаю не своё детство, а две роковые сцены, от которых мороз бежит по коже?
Чувствую пульсирующую боль в висках, и, чем сильнее напрягаюсь, тем быстрее схожу с ума.
Грань между сном и реальностью стирается. Медленно. Постепенно. Почти незаметно и в то же время до одури стремительно. Мысли путаются и отравляют душу.
Господи, почему именно он? Почему предательское тело насильно утягивает меня в пропасть? Зачем рисует алые узоры, от которых буквально несёт болью?
Резко замираю и с содроганием рассматриваю своё отражение в зеркале. Щеки горят, волосы растрёпаны, сердце зашлось от волнения, а отметины на коже налились кровью.
Горько усмехаюсь, до сих пор чувствуя тяжёлый аромат мускуса. Именно так пахнет тело Рона. Желанно, опьяняюще и терпко.
Теперь у меня нет никаких сомнений — Шмидт не даёт мне покоя не только днем, но и ночью. Это он трепетно вжимал меня в своё тело. Он предупреждал. Он защищал и угрожал. Пусть я и не смогла разглядеть его лицо, но мне это и не нужно. Нутром чую — рядом был он.
Это его я начинаю вспоминать, и единственное тому объяснение — наша ночь. Возможно, из-за тесного физического контакта мой мозг в ускоренном темпе стал восстанавливать моменты, связанные с ним.
Надежда обращается прахом. Сердце гложет печальная неизбежность. Безобразный ритм паники ощутимо проходится по ребрам.
Я буквально одержима желанием сбежать. Скрыться из виду и затеряться в другом городе. И от невозможности это сделать мне хочется разгромить весь дом.
Крепко сжимаю руки в кулаки, до боли впиваясь пальцами в кожу. Вытираю лицо, мокрое от слёз, и тянусь к телефону.
Сегодня я опять должна встретиться с ним. Со Шмидтом. С человеком, чье имя я жажду вырвать из своей головы.
Он просто не оставил мне другого выбора. Я послушно буду терпеть все его прикосновения и дождусь дня, когда смогу ударить.
Когда смогу сказать, что я — Моника. Когда он поймет, кто из нас — пешка, а кто — король.
И, черт возьми, пусть покарают меня небеса, если я отступлюсь от своей цели.
Затеваю опасную игру, вступая в поединок с сущим Дьяволом.
Но я смогу победить, потому что в конечном итоге Шмидт до сих пор любит Монику. Любит настолько одержимо, что даже после смерти не может её отпустить.
Он любит меня. Я же — ненавижу.
Это значит — он заранее обречён на поражение.
Хватаю со стола стакан с виски, поднимаю его вверх и сжимаю с такой силой, что тот с громким нажимом лопается, как граната. Представляю вместо него тонкую шею Амелии. Черт, как же я хочу придушить дрянь. Увидеть в её больших карих глазах животный ужас. Заточить под моё оружие — чтобы заткнулась, забыла о слове «нет». Не смела перечить.
Всё, чего я жажду — уничтожить. Заклеймить позором. Унизить. Взять на мушку и контролировать каждый её гребаный шаг. Наслаждаться страданиями, разбивая и порабощая. Вдребезги. Чтобы до последнего вздоха, до самого конца.
Но в итоге я сам, как дворовый пес, с нетерпением жду восьми вечера. Это время — кайф для мозга. Срыв тормозов. Чертов ад на грани рая.
Она течет в моих венах. Бесповоротно впивается в сердце и выжигает остатки рассудка. Стоит хоть раз дотронуться, закрыть глаза и представить на её месте Монику — всё, башню сносит напрочь.
Хочу осуществить с ней каждую больную фантазию. Взять на кухонном столе, в ванной, в гостиной, на крыше. Безжалостно драть её тело, пока не захрипит. Не взмолится. Не попросит.
А она и рада. Молчит, кайфует, даже не пытается бороться. Будто для приличий строит из себя недотрогу, а сама просто умирает от желания и готова добровольно спуститься в преисподнюю. Туда, где рассвет никогда не наступает. Где есть только тьма. Жуткий мрак, вонзающийся в наши глотки.
Взор застилает пелена.
Какого черта я думаю о ней каждую гребаную секунду? Давно надо было прикончить.
Я упустил столько шансов. Всё время медлил.
Зря.
Жалел чувства Моники и в первую очередь думал о ней. Как же Царапка была наивна. Вроде и когти были, но она слишком редко ими пользовалась. Потакала своей омерзительной доброте.
