Веревка трёт кожу. По телу разливается свинцовая тяжесть. Сил шевелиться нет совершенно. Непонятная усталость давит на плечи и тормозит восприятие, поэтому я не сразу замечаю, что в комнате есть кто-то еще.
Из горла вырывается болезненный стон. Похоже, я просидела в таком положении несколько часов — ноги сводит судорогой. Перехватывает дыхание.
Перед глазами пелена. Вижу только мутные очертания и слабое моргание светильника.
Сбоку раздается басовитый голос. От неожиданности я подпрыгиваю на месте и вскрикиваю — веревки до предела натянулись.
— Я освобожу тебя, когда пойму, что мы на одной стороне. Заранее прошу прощения за некоторые…неудобства.
В поле зрения попадает крупная фигура. Я вскидываю голову, приглядываюсь и потихоньку возвращаю свою память.
Точно. Меня усыпили и похитили. И, судя по мрачной обстановке, ничего хорошего меня не ждет.
Я по уши в дерьме.
Едва приоткрываю пересохшие губы и сипло спрашиваю.
— Кто вы?
— Ты меня не узнаешь?
Злость клокочет в крови тихим бешенством. Меня передергивает от раздражения.
— Я плохо вижу.
— Это временно. Вот, выпей, — подставляет ко рту бокал с сомнительным напитком.
— Вы меня за дуру держите?
— Ты пять часов была без сознания. Если бы я хотел тебя убить — давно бы это сделал. Я безоружен. Тебе нечего бояться.
Сейчас бы на слово верить какому-то сумасшедшему. Но других вариантов у меня нет — жажда становится нестерпимой.
Несмело пью и чувствую привкус горечи. Кислота обжигает язык.
— Мне жаль. Мы немного переборщили с дозой.
Морщусь и сердито фыркаю — маска вежливости совсем не идёт моему тюремщику. Каждое слово пропитано немой угрозой.
Проходит минута. Две. Три. Сознание неохотно возвращается. Пелена спадает с глаз.
Свет ослепляет. Я судорожно моргаю — противное жжение не покидает веки, зато, несмотря на это, я наконец-то могу разглядеть обстановку.
Комната небольшая. За счет белых обоев кажется просторной.
Справа — кровать и пара шкафов. Слева — письменный стол и комод с полировкой. Всё идеально чистое и незахламленное. Здесь явно никто не жил. Создается впечатление, будто камеру специально готовили. Ни одной пылинки. Только решётки не хватает.
За маленькими окнами — тьма. Рон уже наверняка меня ищет и использует все свои связи. Рвёт и мечет из-за моего сумасбродного поступка. Я лишь надеюсь, что ему хватит ума не рисковать. Он достаточно натерпелся от рук моей семьи.
Как назло, почему-то именно сейчас я прихожу к пониманию одной простой вещи — не хочу, чтобы Шмидт пострадал. Может, он и вырвал из меня частичку души, безжалостно разрубил на части и конкретно потрепал моральное состояние, но… он также защищал меня и платил любую цену. Действия дороже слов, и Рон, пожалуй, сделал для меня больше, чем кто-либо.
— Ну что, прозрела? — рокочет низкий голос.
Момент истины. Я поднимаю голову и с бесстрастным видом смотрю на похитителя.
Пазлы мгновенно складываются. Кто, если не Алдо.
— Где моя мама? — выпускаю гнев наружу.
Он сказал, что я нужна живой. Значит, есть шанс выбраться.
— Она в порядке. Мне не нужна эта женщина, — плюется ядом. — Я просто хотел забрать тебя. Наконец-то ты там, где и должна быть.
Мужчина говорит очень странно. Он не называет маму по имени. Презренно бросает — эта женщина. Будто в прошлом она крайне ему насолила.
— Мы ведь с вами уже встречались, — начинаю издалека. — Зачем я вам?
Вместо ожидаемой насмешки Алдо хмурится. В тёмных глазах проскальзывает горечь. Я внутренне подбираюсь, готовая к нападению.
Но он не собирается атаковать. С каким-то глухим сожалением рассматривает красные отметины от веревки, после чего подходит к двери и несколько раз стучит.
Властно приказывает.
— Приведите её.
В комнату заводят мою маму. Двое бугаев держат её за локти и практически тащат за собой.
Я всхлипываю, чувствуя острый прилив адреналина, и рвусь вперед. Еще сильнее раню руки, но добиваюсь лишь тихого скрипения стула. Никто не реагирует.
Наступает настораживающая тишина. Я всматриваюсь в сухое женское лицо, не выражающее никаких эмоций, и ошарашенно замираю.
Всё, что сейчас происходит, просто немилосердно льёт литры кипятка на мою понурую голову. Мама даже не смотрит на меня — её глаза сконцентрированы на Алдо, который тоже резко напрягается.
И это идёт вразрез с бесстрастным тоном.
— Скажи ей.
Первая лавина облегчения спадает. Чисто визуально мама выглядит прекрасно. Уж наверняка лучше меня. Значит, её не били.
Наступает вторая фаза — осознание.
Я с тревогой спрашиваю, обращаясь к единственному человеку, в котором я хоть немного уверена.
— Мама, что происходит?
Она неохотно поворачивается ко мне. Стоит с гордо поднятой головой, словно её не держат здесь силой, и холодно бросает.
— Ты не должна была сюда приходить, Моника. Он бы ничего мне не сделал.
Меня тут же бросает в холодный пот. Не Амелия — Моника.
Разум трещит под давлением льда, скользившего в каждом слове. Я не ошиблась — таблетки, которыми она меня пичкала, были выбраны намеренно. Чтобы я не смогла вспомнить. Чтобы заменить нелюбимую дочь любимой.
Кончики пальцев немеют. Хлесткий вопрос сбивает с толку — в чем я провинилась? За что?
