В голове до сих пор бьются слова матери. Она сказала, что я — любимица Алдо. Но как это возможно? Ведь он не принимал никакого участия в моем воспитании. Или я что-то упускаю?
Нервно стучу ногтями по бархатной обивке дивана и вкрадчиво уточняю.
— Чем конкретно сейчас Алдо занимается? — принимаю максимально безмятежный вид.
Будто душу не рвёт от сомнений. Будто я подобна белому листу, внезапно потерявшему все чернила. Но сердце-то не обманешь.
Оно по-прежнему болит от шрамов. Истошно выкрикивает лишь одно имя — Роналд.
— Не забивай свою милую головку всякой ерундой. Тебе не о чем волноваться, — иронично отмахивается и плюхается на диван. Прикрывает глаза, ясно давая понять, что разговор закончен.
Отлично. Сменила одного тюремщика на другого, а правила всё те же — помалкивай и не лезь не в своё дело.
Не на ту нарвались.
Я достаточно ждала. Каждый день прислушивалась к звукам за дверью и надеялась, что Алдо пожелает осчастливить меня своим присутствием. Но нет — он не появлялся. И я нахожу это крайне странным — зачем посылать за мной людей и брать в заложники мою мать?
Чтобы сразу же забыть о моем существовании?
Так не пойдет.
Я решительно сжимаю руки в кулаки и внутренне подбираюсь. Наблюдаю за расслабленным телом Фелиса и опускаю взгляд на его смятую рубашку. За пазухой — пистолет.
Только бы дотянуться, и тогда он у меня живо заговорит.
Незаметно скидываю ботинки, откидываюсь на спинку дивана и демонстративно громко зеваю.
Ладонью закрываю глаза и тихо бормочу.
— Закрой шторы. Свет мешает.
— В десять утра?! — удивленно восклицает.
— Да. Я не выспалась. С вашим режимом вообще скоро ноги протяну от усталости.
— Ты сутками лежишь и ничего не делаешь, — насмешливо фыркает.
— Потому что только это мне и позволено. Спасибо — хоть дышать разрешили, — язвительно бросаю.
Сквозь сомкнутые пальцы вижу, как он встает. Тихо следую за ним, стараясь не шоркать ногами.
Парень дергает занавеску и поднимается на носки, чтобы дотянуться до крючка.
Просто идеальный момент. Лучше не придумаешь — оружие само на меня смотрит. Буквально в руки просится.
Совершаю рывок. Быстро перехватываю рукоять, вспоминая уроки Брайса, и резко прижимаю дуло к взмокшей спине Фелиса, который слишком поздно понял, что сонливость была умело сыграна.
— А теперь ты готов поговорить?
Он не воспринимает меня всерьез. И правильно — я сама не знаю, что творю.
Неизвестность сводит с ума, а отчаяние толкает на роковые поступки.
— Моника, твоему отцу это…не понравится.
— Да заткнись ты! — надавливаю на поясницу. Шиплю сквозь зубы. — Алдо приказал тебе постоянно говорить в этом ключе? Ты каждый день приходишь и твердишь одно и то же. Отец, отец, отец и бла-бла-бла. Всё, что он сделал — не успел вовремя высунуть.
Желчно хмыкаю и недобро щурюсь.
— А этого недостаточно для того, чтобы считаться отцом. Мне плевать, будет он доволен или нет. Если ты не можешь ответить на мои вопросы, я спрошу у него.
Дергаю за локоть и завожу одну руку за спину. К счастью, разум не настолько затуманен злобой — тело рефлекторно принимает нужную стойку.
Хоть за что-то можно Брайса поблагодарить.
— А тебя точно не Дон воспитывал? Иначе от кого такой дерзости понабралась?
Вместо ответа я еще сильнее заламываю его руки, давая прочувствовать самую настоящую боль.
Холодно роняю, презрительно вдергивая бровь.
— Муж научил.
— А мне кажется, что всё-таки гены, — рокочет за спиной низкий голос.
Вздрагиваю, мгновенно обливаясь холодным потом.
Не так я представляла нашу встречу.
Темные огни ярости взрывают голову, но я отступаю — выбора нет. Судорожно втягиваю носом воздух и зло отталкиваю Фелиса. Пистолет держу при себе — мало ли что. Пока Алдо для меня — совсем закрытая книга. И я не особо стремлюсь её открывать, потому что слишком боюсь. Брайс и Рон многое успели поведать.
Хорошим человеком моего отца точно не назвать. В его глазах сущие демоны пляшут.
Мужчина властно приказывает, обращаясь к парню.
— Свободен. Хвалю. Молодец, что не раскололся.
Я настороженно поглядываю на Фелиса, который с прищуром мысленно распиливает мою ладонь.
— А пушка?
— Я потом тебе отдам. Она всё равно ею не воспользуется, — уверенно заявляет.
Надо же. И говорит-то как. Будто меня здесь нет.
Когда мы остаемся одни, Дон спокойно заходит внутрь, заполняя собой всё пространство, и по-хозяйски садится в кресло.
У меня появляется стойкое ощущение, что он относится к пистолету, как к игрушке. Мол, хочет ребенок поиграть в стрелялки — пожалуйста. Лишь бы себе не вредил.
В сотый раз напоминаю — я нужна ему живой. Но почему проклятая дрожь всё сильнее меня колотит?
— Итак. Что ты хочешь узнать?
Я искренне недоумеваю — это какая-то жалкая пародия на переговоры?
— Почему ты забрал меня?
— Потому что ты — моя дочь, — бесстрастные слова повисают в воздухе. Алдо тихо поясняет. — Видишь ли, других детей у меня нет. Смирись.
— А ты уверен, что я — твоя дочь?
— Уверен. Сама убедись.
Кладет на стол два документа, которых я прежде не заметила, и кивает, бросая немое разрешение.
