Центурионы полностью

— Благодаря тем деньгам, которые ты прислал, — сказал Фернан, — у нас есть сотня совершенно прекрасных овечек. Хочешь сходить и пересчитать их? Мать говорит, что ты мог бы поступить куда лучше и сэкономить побольше вместо того, чтобы пьянствовать и бегать за девочками, что мужчины, которые уехали в Америку, присылают куда больше тебя, и что, дескать, нет проку быть полковником, и так далее, и тому подобное… Не слушай её, Пьер. Она ужасно гордится тобой… и я, я тоже горжусь своим большаком.

Мать, должно быть, услышала их. Слух у неё был острый, а ветер в тот день разносил звуки далеко. Они нашли её перед входной дверью: маленькую, смуглую, с чёрным платком на голове и с кулаками, упёртыми в бёдра. Говорила она только по-баскски, никогда на испанском или французском.

— А, вот и ты, дармоед, даже не генерал, несмотря на образование и здоровье, что я тебе дала.

Здоровье он определённо получил — он был полон жизни, она бурлила в теле и цеплялась за него, подобно тем зловредным глубоко укоренившимся сорнякам, которые режут как ножи.

Что касается образования, то с этим было иначе. На следующий же день после того, как он окончил семь классов, мать устроила его пастухом в чужую усадьбу. Ему повезло, что хозяином оказался полковник Местревиль.

Он наклонился, чтобы поцеловать мать, но та заёрзала в его объятиях, будто ей было неприятно — глаза её наполнились слезами.

Позади неё появились четверо его стеснительных племянников, которых подталкивала его невестка: трое мальчишек-крепышей, всегда готовых подраться, и девочка, намного младше, с большими загадочными глазами — она сосала большой палец и смотрела на него сквозь ресницы.

Именно Майте он взял на руки и поднял к небу — окаймлённому горами небу, вечно изменчивому, никогда не бывавшему ни полностью голубым, ни до конца серым, которое по своему образу и подобию было так же истерзано, как и он сам.

После еды, которую все ели молча, уткнувшись носами в тарелки, мать сказала:

— Снимай-ка свой красивый костюм, пока не угваздал.

Она взяла форму, чтобы повесить в шкаф, и он удивился, увидев, что она с восхищением перебирает его награды, одну за другой.

После полудня он вышел с братом под мелкий моросящий дождь посмотреть овец, но, к своему удивлению, не нашёл в этом никакого удовольствия. Он грезил о других стадах, единственных, которые сейчас имели для него значение: людях в камуфляжной форме, проворных и бесшумных, следующих за ним в темноте. Не важно какой они расы и какого цвета их кожа — он поведёт их, крепких, молодых и честных, подальше от этой низости, слабости, трусости, к своего рода жестокому раю, открытому только для чистых сердцем воинов, откуда будут изгнаны все трусы, чокнутые, женщины, испанские гвардии и все, кто служил этому ублюдку Франко.

Их заметил испанский пастух и спустился навстречу — он был другом Фернана, они вместе занимались контрабандой.

Тыкая пальцем, пастух спросил:

— Кто этот здоровяк?

— Это мой брат, Пьер-Ноэль Распеги, полковник из Индокитая.

Тут пастух снял свою бойну[111] и, держа её в руке, почтительно поклонился. Это было чудесно, это согревало мужское сердце даже лучше, чем глоток самогона.

Вечером Фернан вышел из дома. Он должен был подготовить «переправу» — из Испании доставили несколько мулов. Пьеру хотелось бы пойти с ним, чтобы выяснить, какие чувства он будет испытывать в этот раз.

Сидя в отцовском кресле, которое принадлежало ему с тех пор, как старик погиб в ущелье, он дремал перед огнём, держа под рукой поррон[112] с вином. Старуха и дети уже отправились спать — он был один. Длинные тени плясали по стенам общей комнаты под треск поленьев. Снаружи шёл дождь, такой же сильный, как и в Дьен-Бьен-Фу в последние дни — но здесь этот дождь был мелким и ледяным.

Одиночество становилось тяжёлым, невыносимым. Он пошуровал кочергой в очаге, и в комнату полетели искры. Когда ему хотелось приободрить себя, он часто начинал разговаривать сам с собой.

— А всё-таки долгий я прошёл путь с тех пор, как добился упоминания в приказе по армии. Не будь этой войны, кем бы я стал? Поехал бы в Америку и пас овец в Монтане, как и все прочие жители этой долины. Я даже написал туда нашему кузену, и он согласился оплатить мне дорогу. Он заработал доллары и вернулся в родные места богатым, но старым, и на душе у него не было ничего, кроме парочки воспоминаний об овечьих отарах, угодивших в бурю или снежный занос.

Война сама по себе была великим приключением — жестоким, пронзительным и трогательным, где вечная тьма неожиданно проходила мимо тебя, унося товарища.

— Да, в своё время мне приходилось совершать некоторые несусветные вещи, особенно поначалу, но это просто для того, чтобы заявить о себе. Трудно добиться признания, когда от тебя до сих пор несёт овечьими отарами…

Он отчётливо помнил тот день: 17 декабря 1939 года, когда в тылу, в маленькой деревушке, министр перед всей ротой наградил его Воинской медалью и его первой пальмовой ветвью.

Было очень холодно, и дыхание мужчин создавало перед ними лёгкий туман.

— Зачитайте объявление о награде…