Через несколько дней после освобождения из лагерей Вьетминя полковник заказал себе машину. Она ждала его в Марселе. Бордовый «Реженс» с кремовой обводкой, массой ослепительного хрома и шинами, чьи боковины сверкали белой резиной. Он был оснащён радио и зеркалами заднего вида на обоих крыльях.
В целом это отдавало безвкусицей и было вполне в духе разбогатевшего лавочника, но Распеги всё устраивало. Он знал, что должно было привести его земляков в трепет.
Полковник тщательно рассчитал время прибытия, чтобы появиться перед церковью как раз в тот момент, когда прихожане собирались выходить после обедни. Мужчины с чётками на запястьях спускались с дубовой галереи по наружной лестнице, пока женщины в чёрных мантильях выходили из низкого свода, осеняя себя крестным знамением.
Он стоял в новенькой форме, увешанной всеми его наградами; с криво зажатой во рту «носогрейкой»; с бамбуковой тростью под мышкой и в берете набекрень, — стоял, расправив плечи, выкатив грудь и напружинив мышцы в позе, которую разнесла по стране каждая газета.
Лишь мгновение спустя мужчины признали в нём «великого баскского кондотьера».
Жан, самый младший из мальчиков Арреги, закричал первым:
— Это Пьер Распеги с фермы Юркиага, полковник из Индокитая, это точно он и у него американская машина!
Потом они бросились к нему. Половина деревни состояла с ним в родстве по мужской или женской линии, и все настаивали на том, чтобы обнять его, давая понять таможенникам и полиции, чьи они родичи.
Было сказано, что его мать и брат приходили на первую мессу, но после сразу же вернулись в горы, поскольку одно из их животных заболело.
Появился кюре — несмотря на возраст, он всё ещё ходил широченным шагом, будто паук-сенокосец, и носил свой берет, надвинув его на нос. Кюре схватил Распеги за плечи и сжал его мускулистые, твёрдые, как корни, руки:
— Вот значит ты где, и, конечно же, тебе удалось заявиться к концу службы, чтобы пропустить мессу. Совсем не изменился!
Распеги услышал, как какой-то мальчик говорит на своём родном языке:
— Это правда, он такой же большой и сильный, как на своих фотографиях, и совсем не старый.
Ради мальчика Распеги выпятил грудь и напряг мышцы. Это был тот сорт похвалы, который тронул его больше всего.
Мужчины потащили его в деревенскую корчму.
Пока разливали вино, Эскотеги, который вместе с ним проходил отборочную комиссию, спросил:
— Ну же, Пьер, расскажи нам об этом. Как там всё было?
Как там всё было! Объясни им это, людям, которые почти никогда не покидали свою долину; объясни китайцев и Вьетминь, высокую слоновую траву Тонкина и рисовые поля в дельтах рек, грязь и пыль, сражения, страдания, смерть и то, что он и ему подобные стремились найти за всей этой смертью!
— Не сладко, — ответил он своим скрипучим голосом, — но пробирает до печёнок.
Он всматривался в них, полуприкрыв глаза.
Кюре сел напротив, чтобы получше рассмотреть его. Это и в самом деле был Распеги, член того клана пастухов, которые занимались кражей овец и контрабандой, но никогда не избавлялись от своего груза, предпочитая биться и сбрасывать таможенников в овраги и ущелья; пастухов, которые дальше других заходили в добре или зле, которые были также и кудесниками, знававшими секреты зверей и людей, с глубоко укоренившейся, неистовой страстью к женщинам, особенно чужим женщинам. А этот был худшим и лучшим из всех — самым непонятным, самым скрытным и в то же время самым словоохотливым, более гордым и более языческим, чем кто-либо ещё.
Но однажды вечером, ближе к концу войны, когда Пьер Распеги вернулся в короткий отпуск, кюре обнаружил его, коленопреклонённым на клиросе, неподвижным и прямым, как рыцарь в день своего посвящения. Он никогда не видел человека настолько красивого и молящегося с таким жаром. Лейтенант Распеги только что узнал, что его люди сражаются без него. В остальное время он всячески давал понять, что не верит в Бога и якшается с дьяволом.
Ему придётся пустить свои корни в баскскую землю, жениться и поселиться здесь. Кюре поговорил с его матерью и теперь присматривал ему жену. Какая женщина от Байонны до Сент-Анграса, богатая или бедная, графиня или судомойка, откажется смешать свою кровь с кровью великого полковника?
Распеги откинулся на спинку стула, устремив взгляд на потолок с почерневшими от дыма деревянными балками, которые украшали гроздья красного перца, развешанные для просушки, и, казалось, рылся в памяти, пытаясь что-то им сказать.
Воспоминаний у него было предостаточно — они жужжали в голове, как туча мух над его славным и зачастую кровавым прошлым — этим страстным стремлением к медалям и галунам, этим возвышенным стремлением к жизни и смерти… и всё закончилось тем, что маленький генерал прикрепил к его груди ещё одну награду. Он дорожил медалями, ему нравились военная пышность и великолепие, но всякий раз он чувствовал при этом разочарование. Было что-то ещё, чего ему хотелось, но он не знал, что именно.