Никогда ещё барабаны не звучали так чётко и бодряще — они разбивали и разрывали ледяной воздух.
— Пьер Распеги, сержант Сто пятьдесят второго пехотного полка… Унтер-офицер, о чьём мужестве уже ходят легенды. Его командир взвода был убит во время патрулирования, он принял командование, выполнил задачу в тылу врага и привёл троих пленных… От имени Президента Республики…
Барабаны гремели в честь Распеги, солдаты салютовали оружием сержанту Распеги. Тут-то он и почувствовал, как в нём ожило какое-то животное, какой-то маленький зверёк: его честолюбие, которое пока было не больше насекомого, но сразу же принялось грызть его…
И всё же он думал о том патруле! Самый ужасный кавардак за всю его карьеру! Солдаты не подогнали должным образом подсумки для гранат и фляги, и шум стоял просто адский. Лейтенант заблудился в темноте. Он даже включил электрический фонарик, чтобы свериться с картой и компасом.
Именно тогда они наткнулись на такой же заплутавший немецкий патруль, которым командовал
В конце концов шестеро уцелевших бошей подняли руки за долю секунды до того, как пятеро французов сделали то же самое.
Он, Распеги, ждал, пока всё закончится, хотел посмотреть, что, чёрт возьми, происходит — и не открывал огонь. Какой в этом смысл?
Едва все оправились от удивления, боши не захотели сдаваться, а французы не слишком стремились принудить их вести себя как подобает пленным. Вот тогда-то Распеги и дал о себе знать. Крепко ухватился за приклад своего автомата, одного из первых, поступивших в обращение, и пустил короткую очередь. Две фигуры в
Распеги заслужил репутацию убийцы, и он ничего не отрицал — это было полезно в армии, где все, дрожа от страха, сидели за ограждением из колючей проволоки.
Нет, ему не нравилось убивать — он даже находил это наименее приятной стороной военных действий. Он хотел бы сражаться хитростью, просто маневрируя, чтобы мальчишки, попавшие в ловушку, не поднимали шума из-за капитуляции — про сто игра, похожая на то, во что они играли в школе. Но она всегда должна была закончиться именно так: убийством.
Распеги сделал большой глоток вина и подбросил в огонь ещё одно полено. На улице по-прежнему шёл дождь.
На нижнем этаже раздался стук в дверь — он открыл окно, радуясь, что его оторвали от воспоминаний.
— Кто там?
Мужчина колотил в дверь кулаками, он запыхался — это был испанский пастух, которого Распеги встретил несколько часов назад, с его берета струился дождь.
— Их загнали в угол недалеко отсюда вместе с мулами — карабинеры[114] заблокировали проход с одной стороны, а таможенники карабкаются с другой. Нам конец,
— И всё-таки тебе удалось пройти! Погоди минутку, я с тобой.
Распеги покачал головой: «Опять любители».
Мать и невестка поднялись, дети плакали.
— Не ходи! — закричала мать. — Я запрещаю. Это не твоё дело.
Он схватил палку кюре и спустился вниз, чтобы присоединиться к пастуху.
— Показывай, где они.
—
—
Пастух увидел палку, крутящуюся у него над головой, и оценил силу оскорбления. Он пошёл впереди.
Контрабандисты и их мулы сбились в кучу в овраге — галька скользила под копытами животных, люди хлестали их ветками.
Распеги схватил брата за плечо и развернул к себе. Фернан потерял голову, это случалось не в первый раз.
— В чём дело? — сказал Распеги.
— Что ты здесь делаешь?
— В чём дело? И быстро.
— Мы не можем пересечь границу Испании — перевал охраняет дюжина карабинеров, и нас предупредили, что таможенники в полном составе прибывают из Альдюда…
— Куда идут твои мулы?
— В Испанию.
«Забавно, — подумал полковник, — в моё время всё было наоборот — их всегда переправляли во Францию».
— Позови двух своих людей, самых молодых и ловких, у кого есть хоть крошка мужества. Давай, бегом.
Фернан бросился в темноту и вернулся в сопровождении двух юнцов, которых пока ещё не призвали на военную службу.
— Следуйте за мной и делайте то же, что и я, — коротко сказал им полковник. — Нам придётся нестись во весь дух… и слушать, как над головами свистят пули. Ничего больше. Всё ясно?
— Всё ясно!
— А ты, Фернан, когда подам сигнал, перебирайся через границу кратчайшим путём, да, по тропе — там никого не будет, чтобы её охранять.
— Пьер, если с тобой что-нибудь случится…
— За двадцать лет со мной никогда ничего не случалось.