Нет, всё было даже не так: тяжёлую человеческую массу, нагруженную, точно мулы, и увязающую в грязи, гнали вперёд — до того покорную, до того утомлённую и одуревшую, что никаких возражений у неё не было.
— Оставь меня сейчас, — сказал он Распеги. — Я должен закончить работу. Есть целая куча бланков, которые нужно заполнить. Быть мэром — это тебе не шутки. Мы пообедаем вместе. Возьми себе газету или книгу, или ступай на прогулку.
Распеги сел в свою машину и поехал к перевалу Испеги. Сидя на камне и жуя травинку, он наблюдал за облаками — они клубились над долиной и ветер уносил их. В нескольких ярдах позади него возвышался шлагбаум испанского таможенного поста. Он подозвал карабинеров, раздал им несколько сигарет и предложил выпить вина из бурдюка. Он не испытывал ни малейшей обиды за то, что они стреляли в него прошлой ночью. Просто слегка презирал, что они дали так легко обмануть себя. Его заинтересовало их оружие. Испанцы были вооружены винтовками, которые оказались не ахти и плохо ухожены, а снаряжение было слишком тяжёлым — он не мог представить их ползающими вокруг на четвереньках с такими увесистыми патронташами на животе. Конечно война не входила в их обязанности, они находились тут для предотвращения контрабанды, но Распеги был склонен верить — каждый трудоспособный мужчина рождён, чтобы сражаться, носить оружие и использовать его против других, таких же вооруженных мужчин.
Не слишком-то были увлечены своей работой эти карабинеры — дрожащие от холода андалузцы с оливковыми лицами. Следовало разместить здесь басков, но Франко опасался их. Мечты о нации басков промелькнули в голове полковника, но, подобно облакам в долине, вскоре рассеялись.
Напитанный дождём ветер донёс до его ушей отдалённый перезвон. Когда Пьер-Ноэль Распеги был пастухом, по звуку колокольцев он мог определить к какому хозяйству принадлежат овцы. В поместье Эскуальдарри колокольчики были самые звонкие, а в Ирригуайяне — самые пронзительные, «как стук сушёной горошины о хрустальный бокал» — говаривал делавший их старый Эншоспе. Этот секрет передал ему отец, который унаследовал его от своего отца, но старик не успел открыть его сыну, который уехал в Америку и больше не вернулся. Вместе с ним умерла одна из старейших традиций долины. Теперь у всех колокольчиков была одна и та же нота, а пастухи вместо того, чтобы карабкаться по горам, танцевать там наверху под звуки
Каждая новая медаль, каждое повышение всё крепче и крепче привязывали его к Франции. Но в нём ещё сохранилось нечто от солдата удачи, который сражается за плату и добычу. Он стал полностью французом по собственному выбору, когда в июле 1940 года присоединился к де Голлю в Англии. Его страной была армия, а не Франция — в его сознании одно было неотличимо от другого.
И именно по этой армии он начал скучать после трёх дней отпуска. Он грезил о полке, который ему собирались дать. Конечно, он бы взял с собой Эсклавье и Будена, но ему заодно хотелось иметь рядом таких разных офицеров, как де Глатиньи и Пиньер, Марендель и Орсини, таких невероятных как Буафёрас и таких истерзанных как Махмуди.
Полковник Местревиль не работал с бумагами — он сидел, размышляя о странной судьбе Пьера Распеги. Он представлял его вожаком, дебоширом, этаким грубияном, идущим напролом и всегда удачливым. Великолепный зверь войны, которому нравилось щеголять своими медалями посреди восхищённых женщин, готовых отдать ему всё, и хвалиться перед ревнивыми мужчинами.
Полковник был активным членом ассоциации Сен-Сира[125].
Во время одной из их встреч в Париже он увидел генерала Мейнье, который только что вернулся из Индокитая, где был заместителем командующего в Тонкине. Генерала Мейнье не любили в армии, ибо он слыл интеллигентом и его поддерживали политики. Он подытожил войну в Индокитае следующим образом:
— Мы выигрываем сражения, но проигрываем войну.
Это был сухой, бесчувственный человечек с куриными ногами, тонкими губами, моноклем и презрительным голосом.
Местревиль обнаружил, что сидит рядом с ним на банкете, которым завершилась встреча. Испытывая некоторое беспокойство из-за ответа, который мог услышать, он спросил:
— Вы знаете майора Распеги, господин генерал? Он мне интересен. Он родом из деревни по соседству с моей. Одно время он, собственно, работал у меня пастухом.
Мейнье слегка отклонился назад, чтобы лучше видеть старого полковника, за чьими овцами когда-то присматривал Распеги.