— Значит этот волк начал свою карьеру с того, что возглавил отару! Я считаю Распеги лучшим командиром отряда… в бою, в тылу могли бы многое об этом рассказать. Я в долгу перед ним за самое поразительное зрелище в жизни. И более того, ему было на меня наплевать — это совершенно точно, но я смог вытерпеть этого Распеги.
Попробуйте вообразить себе тонкинскую дельту во время сезона дождей. Рисовые поля — это попросту грязь, скользкая грязь, которая пристаёт к подошвам ваших ботинок, как пиявки.
Я командовал операцией, которая много дней проходила в этой грязи. Однажды утром начальник моего третьего отдела[126] доставил сообщение напрямую от Распеги, где он, через голову своего командования, сообщил мне, что удерживает вьетминьский батальон Триста двадцатого полка в деревне Тхю-Мат. Он хотел знать, может ли артиллерия поддержать его и пошлют ли ему на помощь авиацию. Ни слова объяснения.
Распеги находился в пятнадцати километрах впереди своей предыдущей ночной позиции, которую оставил, никому не сообщив, но он прижал вьетов к земле. Я был взбешен его неподобающим поведением и отсутствием дисциплины, но в то же время рад, что эта затратная операция не закончилась полным провалом.
Я помчался в Тхю-Мат на вертолёте.
Распеги нашёлся в двух километрах от деревни, за плотиной. Он скорчился между двух раций, держа в одной руке трубку телефона, а в другой — рисовый шарик, который жевал.
Он даже не поднялся на ноги. Это не было дерзостью, он просто был всецело поглощён своим занятием — он не мог покинуть пост и потерять связь со своими людьми, которые сражались чуть дальше.
«Когда я получу артиллерийскую поддержку, господин генерал? — спросил он. — Я всю ночь заставлял вьетов двигаться, а теперь загнал их в Тхю-Мат».
Мне всё-таки хотелось дать ему понять, что ситуация, мягко говоря, необычная:
«Если бы вы были достаточно любезны, чтобы сообщить мне о своих передвижениях, я мог бы прошлой ночью послать к вам манёвренную группу[127]. Как бы то ни было, она будет здесь не раньше четырёх часов дня».
«Если бы я сообщил вам, господин генерал, вьеты узнали бы об этом и сразу же отошли. Если мы прождём до четырёх часов, вьеты продержатся до темноты и отступят. Я мог бы поиметь их в одиночку, но тогда у меня были бы большие потери, а я этого не люблю».
«Мне нужен этот батальон, Распеги».
Я остался с ним, это нормально. Я хотел получить этот батальон, а он мог мне его дать. Кроме того, с некоторых пор эта личность очаровала меня, я слышал о нём много хорошего и много плохого — мне не терпелось увидеть его в действии.
«Тогда мы войдём», — сказал Распеги.
Он указал на нечто вроде холмика посреди рисовых полей, между нами и деревней, расположенном от нас примерно в восьмистах метрах. Его венчала гробница мандарина[128].
«С этой кочки у нас будет более ясный обзор… и моя радиосвязь будет работать получше».
Мы брели по грязи, время от времени попадая под обстрел миномётов, а раз или два пулемётные очереди заставили нас укрыться за земляными плотинами полей. Я почти забыл, что такое война для пехотинца. Распеги с лихвой мне об этом напомнил. Я запыхался и спотыкался на каждом шагу, а он даже ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, иду ли я за ним.
Он установил две своих рации за гробницей, казалось, удивился, обнаружив меня там рядом с ним, и немедленно начал выдвигать людей на позиции. Он держал передатчик в руке — вся его сеть работала на одной частоте, — и через головы командиров своих рот обращался непосредственно к офицерам взвода. Его скрипучий, завораживающий, пылкий голос транслировался через все остальные передатчики и сплёл вокруг батальона нечто вроде паутины, в которую попали пятьсот человек.
Он начал с того, что осторожно «разогревал» своих парашютистов, измученных ночным маршем и боями — так держат над огнём влажный деревянный лук, чтобы не сломать его, прежде чем натянуть. Он вдохновлял их своей жестокостью и силой, наполнял их надеждой и задором перед предстоящим наступлением. В его голосе звучал рёв охотничьих рогов, суля пронзительные крики доезжачих.
«Привет, Ванье. Назови мне своё точное местоположение, я не очень хорошо тебя вижу… Так, понял, рядом с маленькой пагодой. Осторожно, там за стеной бамбука — пулемёт. Ты должен был его заметить, когда он нас обстрелял. Жюв, не высовывайся!»
Он повернулся ко мне.