— Дал бы ему звание маршала. Он верил в неизведанные силы, в судьбу, в случай. Когда полковника собирались повысить до генерала, он всегда спрашивал: «Удачлив ли он?» Другими словами, находится ли в гармонии с собственной судьбой? Такой вещи, как удача, больше нет, есть только экономика и статистика, искусственная экономика и ложная статистика, которые устраняют Распеги и всех ему подобных. Не могу сказать, что сожалею — я как раз приближаюсь к возрасту статистики.
Когда Распеги спустился с перевала на званый обед, Местревиль уже налил ещё два абсента, чтобы прочистить мозги. Он спросил своего бывшего пастуха:
— Ты знал генерала Мейнье?
Лицо парашютиста просветлело, а в глазах заискрилось озорство:
— Помню, однажды я устроил для него представление. Он был этим здорово ошарашен, этот тип с моноклем.
— Просто представление, говоришь?
— Конечно. Люди подобного сорта больше ничего не понимают.
— Люди подобного сорта?
— Да, все те, кто сражается только на бумаге, кто составляет планы и верит, что численность батальона — восемьсот человек, тогда как в строю тебе повезёт, если будет хоть половина от этого числа; люди, которые верят, что солдаты могут идти вечно, не чувствуя усталости или отчаяния, что они всего лишь машины со сменными шестернями. Эти великие стратеги попали в плен в тысяча девятьсот сороковом, но зато закончили Академию Генштаба. Они самодовольно скажут тебе: «Браво, малыш!», в то время, как из-за глупости и лени этих набитых дураков только что полегла половина твоего батальона.
— Не слишком ли ты далеко заходишь?
— Нет. Вдобавок, как этот ваш Мейнье, они говорят тебе: «Оставьте политику генералам и министрам», тогда как у вьетов политика — забота всех чинов, вплоть до капрала, вплоть до рядового. Коммунизм существует, и от него никуда не деться. Мы больше не ведём такую войну, какую вели вы, господин полковник. В наши дни это смесь всего, обычное ведьминское варево… политики и чувств, человеческой души и задницы, религии и наилучшего способа выращивания риса, да, всего, включая даже разведение чёрных свиней. Я знал офицера в Кохинхине, который, разводя этих чёрных свиней, полностью восстановил положение, которое мы все считали потерянным. Что придаёт коммунистическим армиям их силу, так это забота каждого из них обо всём и обо всех, когда простой капрал чувствует, что он в некотором роде несёт ответственность за ход войны. Кроме того, люди относятся ко всему серьёзно, в точности выполняют приказы и экономят, не спрашивая, свои пайки и боеприпасы, потому что чувствуют — они ведут собственную войну. Если когда-нибудь мы получим войну, которую будем считать своей, мы её выиграем. Но долой привилегии, долой пышное обращение с кабинетными министрами и инспектирующими генералами на поле боя! Всех — в дерьмо, с одинаковой коробкой пайков! Отныне нам нужна по-настоящему народная армия, которой командуют выбранные ею вожаки. Пусть победителю воздадут почести, а побеждённого вышвырнут вон или расстреляют. Нам не нужны стратеги, нам нужна победа. И не называйте выпуск Сен-Сира именем поражения, сколь бы славным оно не было, даже если это имя — Дьен-Бьен-Фу.
— Ты говоришь как революционер.
— Наша единственная надежда одержать верх, будь то в Алжире или где-либо ещё, — революционная армия, которая будет вести революционную войну.
— Алжир? Но там всё решится в кратчайшие сроки.
— Нет, я так не думаю — или ничего не понял с тех пор, как начал воевать. Вы замечали, что в военной истории ни одна регулярная армия ни разу не справилась должным образом с организованными партизанскими силами? Если мы используем в Алжире регулярную армию, это может закончиться только поражением. Я бы хотел, чтобы у Франции было две армии. Одна напоказ — с красивыми пушками, танками, маленькими солдатиками, фанфарами, штабами, видными дряхлыми генералами и миленькими осторожными адъютантами, которые заняты мочой своего генерала или геморроем своего полковника. Армия, которую за скромную плату показывали бы на каждой ярмарочной площади страны.
Другая была бы настоящей, вся целиком — из молодых натренированных энтузиастов в защитной военной форме, которых не выставляли бы напоказ, но требовали бы немыслимых усилий и обучали всевозможным штукам. Вот та армия, где я хотел бы сражаться.
— Тебя ждут большие трудности.
— Может быть так и есть, но, по крайней мере, я намеренно к этому стремлюсь — более того, собираюсь начать добиваться прямо сейчас.
Вскоре крестьяне и пастухи Альдюда привыкли видеть полковника из Индокитая, бегающего в светло-голубом спортивном костюме туда и сюда по козьим тропам. Однажды рядом с ним появились Жан Арреги и маленький испанец Мануэль. С тех пор их всегда видели вместе на склонах гор в любую погоду — делающими перебежки в кустарнике или ползающими в промоинах. Оба мальчика во всём следовали примеру Распеги, подражая его жестам, походке, манере речи и повороту плеч.