Слышно было, как часовой взводит автомат, а подальше кто-то поёт песню. Малейший шум доносился до них, лишаясь в чистом воздухе своей сути, приобретая торжественность молитвы, кристальную прозрачность.
— Славно здесь, — сказал Распеги, — чисто и никого, кроме нас.
— Но всё происходит внизу, — возразил Буафёрас своим скрипучим голосом.
— Объяснись, — устало ответил Распеги.
На следующий день парашютисты вернулись в П.
В час полуденного отдыха, когда весь город спал, они маршировали, как на параде, по шестеро в ряд, бесшумно ступая на своих каучуковых подошвах, с отсутствующим выражением глядя прямо перед собой и распевая ту протяжную печальную песню из Индокитая, которую так же пели американские морпехи в Тихом океане.
Мусульмане выползали из своих лачуг и молча наблюдали за этими солдатами, которые не походили ни на кого другого, которые, казалось, не замечали их, проходя мимо неторопливым, размеренным шагом. И они чувствовали как их охватывает страх, потому что, как и все люди, боялись необычного и неизвестного.
В мозабитской лавчонке сквозь щели в ставне Си Лахсен тоже наблюдал за этим странным шествием вдоль улицы.
Он повернулся к Ахмету:
— Я бы предпочел, чтобы они оставались в горах, но, как видишь, они вернулись. Собираются устроиться среди нас и ворошить муравейник, пока что-нибудь не покажется…
— Можно сделать их жизнь в П. невыносимой. Этим вечером два человека бросят гранаты в окна двух кафе на улице Мажино.
— Ты их не знаешь, Ахмет. Сразу видно, что не прошёл Индокитай вместе с «ящерицами». Если они поймают твоего метателя гранат, они не передадут его жандармам, а сцапают сами, и этот человек заговорит — ты ничего не будешь знать об этом, пока они не придут и не уволокут тебя — тебя, официального переводчика разведки, — прямиком к командующему сектором.
Ахмет пожал плечами. Кабил[162] Си Лахсен был ему малосимпатичен, как и его повадки бывалого унтер-офицера, медлительность и осторожность. Отряд, которым он командовал, всё больше и больше походил на обычную роту, и если дать ему волю — он раздавал бы нашивки, знаки различия и отличия, запретил бы изнасилования и грабежи, по сути всё, что придавало этой войне мощную привлекательность для примитивных существ под его началом.
В душе Си Лахсен глубоко уважал французскую армию, и ему не нравилось, когда его считали бандитом. Это был тощий, неказистый, но крепкий и жилистый, как виноградная лоза, человечек; Ахмет же выделялся ленивой красотой араба пустыни.
В тех местах Ахмет был политическим руководителем зоны, а Си Лахсен — военным. Командование мятежников ещё не решило у какой ветви власти, политической или военной, будет преимущество перед другой, так что два этих человека часто не находили общего языка.
Си Лахсен насвистывал сквозь зубы песню парашютистов. Он часто слышал её в Индокитае, когда батальоны отправлялись на очередную самоубийственную операцию, откуда мало кто возвращался.
Однажды, во время службы на краю Дельты, он собственными глазами видел, как вернулись парашютисты, про которых больше месяца сообщалось, будто они погибли или попали в плен. Люди прошли сотни миль через джунгли, окружённые вьетами. Свои карабины они приспособили под костыли — многие были босиком, лица у них распухли от укусов москитов, а кожу в подмышках и между бёдер разъел пот. Они жутко воняли и едва держались на ногах, но продолжали петь эту песню, потому что знали — если остановятся, больше не сделают ни шага.
В тот день аджюдан Си Лахсен гордился, что служит в той же армии, что и они.
Теперь он вспомнил, что тем батальоном командовал тот самый Распеги, который только что прошёл через П. без всяких знаков различия во главе своих людей.
— Ну, и что же нам теперь делать? — спросил Ахмет, на этот раз по-французски. — Мы что, просто будем ждать, пока нас возьмут?
— Лучше бы на время затаиться, — задумчиво ответил Си Лахсен. — Оставайтесь в горах, пока они в городе, возвращайтесь сюда, если они снова пойдут в горы, и не лезьте в стычки с ними…
— Нет. Местные всё ещё не определились, несмотря на те примеры, которые я им устроил. Они перейдут на более сильную сторону, то есть к тем, кто запугает их больше всего. Конкретно сейчас — это мы, но завтра, если станем сидеть сложа руки и ничего не делать, это будут уже парашютисты.
— Опять ты о гранатах.
— Думаю, что смогу устроить кое-что получше и заставлю твоих «ящериц» раз и навсегда потерять лицо.
На следующий день Ахмет стал официальным переводчиком парашютистов на время операции и был приставлен к капитану Буафёрасу. Ему выдали каскетку, форму и пистолет. Он сам превратился в «ящерицу».
Вскоре Ахмет заметил, что азиат, который всегда находился при капитане, ни на мгновение не сводит с него глаз. Дважды он видел, как тот демонстративно тянулся к своему карабину, явно желая, чтобы жест заметили. Это было неприкрытое предупреждение.
Цены начали расти, парашютисты заполонили кафе и магазины — с местными солдатами у них случилась одна или две драки.