На балконе был накрыт небольшой столик. Конча заметила в углу комнаты кровать с белым покрывалом и полотенца, висящие возле умывальника.
Пока они ели, Распеги не делал никаких попыток поцеловать её или приласкать. Он осыпал девушку маленькими знаками внимания, но его жестокие глаза не отрывались от неё и следили за каждым жестом, за малейшим движением — они были такими же холодными и завораживающими, как глаза рептилии.
Кончу разморило.
В конце ужина полковник заказал шампанское. Она первый раз пила шампанское. Оно щекотало в носу, и Конча рассмеялась бы, не чувствуй она себя такой испуганной и не получай в то же время такого удовольствия от этого страха. Она одновременно надеялась и боялась, что может что-нибудь случиться.
Полковник встал и запер дверь — он двигался с опасной медлительностью, не издавая ни звука.
— Нет, — сказала она, — комендантский час…
Он до сих пор не прикасался к ней, и всё же её тело предчувствовало эти ласки и готово было сдаться.
Он поднял девушку на руки, и, когда опустил на кровать, она собрала всю свою силу и нацелилась ударить его ногой в пах. Она мужественно боролась несколько минут, вспоминая историю о козочке господина Сегена[204], которую им рассказывали в школе, но быстро поняла, что та козочка всегда хотела, чтобы волк съел её, и поэтому, подобно ей, она сдалась со вздохом облегчения.
Распеги привёз Кончу домой только на следующий вечер. Вся округа поняла, что произошло. Из бравады, уходя, она наклонилась и поцеловала своего любовника. Увидев знакомые лица, высунувшиеся из окон, она пожала плечами.
— Этим парням, которые там ухмыляются, и невдомёк, что никто из них не силён так, как мой полковник, несмотря на все волосы у них на груди!
Вот уже несколько лет Конча обладала детальными познаниями о постельных способностях мужчин. В Баб-эль-Уэд женщины обсуждали это с той же страстью, с какой их мужья обсуждали футбольные матчи.
Чтобы отомстить за честь Мартинесов, мать хорошенько отколотила её метлой, и, хотя не причинила ей никакого вреда, но Конча, которая знала, чего от неё ждут, сразу же подняла крик: «Убивают!», давая всем соседям повод столпиться на лестнице.
Когда они начали протестовать слишком громко, Анджелина Мартинес вышла и дала им понять, что её дочь была маленькой потаскушкой, и что если она хочет её убить, то имеет на это полное право.
Затем она набросилась на Монсеррат Лопес, и поскольку обе они были достаточно красноречивы, произошла шумная перебранка, которая эхом и подголосками разнеслась по гулкому тупику Баб-эль-Уэда.
— И если на то пошло, моей дочери нечего стыдиться, — сказала Анджелина, — потому что, если она и распутничает, то по крайней мере с полковником, да, настоящим полковником. Мой сын Люсьен ходил это выяснять. Полковник Распеги, так его зовут, командует теми — в забавных кепи; а ваша дочь каждую ночь шастает из дома и кувыркается с солдатами на посту охраны, которые даже не сержанты!
— Моя дочь! Лейтенант попросил её выйти за него замуж, но она не захотела…
Тем временем старый Мартинес даже не пошевелился в своём кресле — как добрый испанец, он считал, что мужчине, достойному этого звания, не пристало вмешиваться в дела женщин.
Он просто сказал дочери:
— Теперь, когда уже ничего не воротишь, делай всё, чего пожелает твой полковник, всё, что угодно, понимаешь, как
Затем он снова погрузился в молчание и, казалось, больше не проявлял интереса к этому вопросу.
— Сколько нам ещё? — спросил Эсклавье.
Они проехали пятнадцать миль по плоской однообразной сельской местности, между лозами, отягощёнными виноградом, готовым к сбору урожая. Солнце жарко сияло. Мимо изредка попадались обширные сараи из рифлёного железа и огромные фермерские дома, крытые красной черепицей и похожие на фабрики.
Несколько раз приходилось съезжать на обочину, чтобы освободить место для колонн бронированных автомобилей.
— Вот мы и прибыли, — сказала Изабель.
Она свернула налево и проехала через большую деревянную арку, на которой красовалась свеженанесённая надпись «Винодельческое хозяйство Пелисье».
Машина миновала несколько сараев и надворных построек, за которыми расположилась лагерем рота пехоты со своими палатками и полевой кухней, пересекла благоухающую апельсиновую рощу и остановилась перед длинным, низким свежеокрашенным домом с верандой по всему периметру.
Появился невероятно высокий старик, опирающийся на две палки. У него было румяное лицо с кустиками белых волос, растущих на подбородке, из ноздрей и ушей.
Он, казалось, был в ярости и рявкнул:
— Где Поль? Его с тобой нет? Поди сюда и поцелуй меня.
Эсклавье заметил, что когда старик обнял молодую женщину, его глаза заблестели, словно от слёз.
— Кто этот парень?
Он указал на капитана своей палкой.
— Я привела его сюда, дедушка, чтобы ты мог рассказать ему, отчего мы хотим остаться в Алжире, потому что он не понимает. Он грязный