— Думаешь, Алжир можно спасти? Разве ты не видишь — он прогнил насквозь. Он кажется вполне цельным, но это всего лишь фасад, который будет разрушен в результате всеобщей стачки, которой Каир и Тунис угрожают перед дебатами в ООН. У нас в Доме правительства столько же чиновников, даже больше, чем в прошлом году, и все они продолжают посылать друг другу меморандумы и публиковать отчёты, но машина работает вхолостую, никто их не читает, никто не действует в соответствии с ними. Тем временем четыреста тысяч солдат стоят наготове, ожидая возможности вернуться домой.
— Ты преувеличиваешь, армия удерживает сельскую местность.
— Возможно, но она не контролирует ни одного города — сфера её полномочий заканчивается у ворот. А что ты найдёшь в городах? Парочку-другую старых фликов, которые запутались в своих нормативах мирного времени, у которых нет информации и которые слишком озабочены спасением своих шкур. Восстание, словно червь, проникло в этот беззащитный плод и пожрало его изнутри. ФНО владеет городами, начиная с самого города Алжир: следовательно он победил. Вспомни Марокко — восстание там началось в
— Почему бы не ввести армию в города?
— Об этом не может быть и речи, это незаконно.
— Но сейчас законность служит для прикрытия банды террористов и убийц. Ты и сам прекрасно знаешь, что несколько сотен убийц контролируют весь город Алжир.
— Те, кто выступает за вывод войск из Алжира, очень заинтересованы в юридическом аспекте. Законность интересна только тогда, когда она полезна для нас и на нашей стороне.
— Ты говоришь как Луи Вейо[219], дорогой мой Виллель: «В свободе, которую вы требуете от нас во имя ваших принципов, мы отказываем вам во имя наших».
Подошла девица и села за их столик — светлые волосы упали ей на лицо, груди обвисли, и от неё разило выпивкой.
Виллель шлёпнул её ладонью по заду:
— Знаешь, Пасфёро, я собираюсь с ней переспать. Чаще всего человек спит с тем, кто попадётся под руку.
Он поднялся на ноги и обеими кулаками упёрся в залитую вином скатерть:
— И, возможно, по этой же самой причине я плыву по течению истории.
Похороны Амеде Фроже вызвали несколько вспышек насилия, во время которых сколько-то мусульман, не имевших никакого отношения ни к убийству, ни к ФНО, были забиты до смерти дубинками, зарезаны ножом или застрелены разъярённой толпой. Такого рода погромы обычно назывались «охотой на крыс».
В семь часов вечера Пасфёро вместе с Парстоном, одним из своих американских коллег, стоял возле «Алетти», когда с улицы Де-ля-Либерте и улицы Колонна д'Орнано вышла толпа и устремилась по узким переулкам и лестницам к улице д'Исли.
У табачного киоска на другой стороне улицы стоял пожилой араб, с изумлением наблюдая за этой толпой и гадая, какая таинственная причина может скрываться за этим. Пасфёро ясно увидел, как какой-то мужчина подбежал к арабу и ударил его тяжёлым железным прутом по голове.
Пасфёро бросился через улицу, прокладывая локтями путь сквозь толпу, и начал поднимать старика. Тот был уже мёртв, ему проломили череп, и журналист убрал руки, которые уже испачкались в крови. Но он видел, как полицейский, который стал свидетелем убийства, бросился наутёк.
Пасфёро медленно выпрямился — его гнев был так силён, что его трясло с головы до ног.
— Когда-нибудь я заставлю одного из этих ублюдков заплатить за всё, — сказал он американцу, который подошёл к нему.
Парстон был человеком опытным, побывавшим на каждой войне и в каждой революции. Он взял Пасфёро за руку.
— Араба убил не человек, — сказал он, — это была толпа. Толпа — странный вид зверя, который набрасывается наугад, а потом ничего не помнит, а ещё она склонна к убийствам, поджогам и грабежу. Человек, который ударил его, вероятно, был милым парнем, который любит мать и заботится о своих кошках. Я долго изучал толпу… Оставь всё это… и пойди вымой руки.
— Я ненавижу этого зверя и хотел бы пристрелить его насмерть…
— Все ненавидят толпу, но все к ней принадлежат.
Они пошли назад, в «Цинтру», и остаток ночи провели за выпивкой. Чтобы успокоить Пасфёро, Парстон угостил его описанием всех ужасов, свидетелем которых был за последние двадцать лет. Теперь он говорил о толпе, как о какой-то чудовищной, мифической гидре, вроде той, которой Геркулес отрубил голову и лапы, однако она тут же отрастила их заново.
Затем Пасфёро вспомнил полицейского, который, как он видел, пустился бежать — закон и порядок исчезли, гидра разгуливала по городу Алжир и сдержать её было некому. Вскоре ФНО сможет вывести своих людей на улицы и бросить Касбу против европейских кварталов. День за днём вооружённые диверсанты, прибывавшие из Вилайи IV[220], небольшими группами проникали в Касбу или таились в пригородах Алжира.
Со своей стороны, европейцы покупали оружие и гранаты не взирая на стоимость. Месье Арсинад внезапно приобрёл большую важность — однажды все стены в городе оказались испещрены его эмблемой: красным сердцем, увенчанным крестом.