Часовой сердито двинулся на капитана парашютистов, подняв приклад винтовки, чтобы ударить его, но сдержался — лозунг политики милосердия остановил его как раз вовремя. Тогда он обратил внимание остальных солдат на рассыпанный рис и что-то яростно затараторил. Эсклавье понял, что он говорит что-то о колониализме и народном рисе.
Де Глатиньи не мог не восхищаться своим товарищем за попытку навязать группе определённую норму поведения.
Затем он снова погрузился в свои сны наяву и попытался вспомнить: он был пленником уже два дня, так что сейчас 8 мая. Что Клод стала бы делать в Париже? Она любила запахи рынков и цвет фруктов. Он представил себе, как она остановилась на мгновение перед ларьком на улице де Пасси. С ней была Мари, потому что в глазах старой кухарки, Клод осталась маленькой девочкой и до сих пор не могла самостоятельно управлять своей жизнью. Слегка выпячивая нижнюю губу, Клод вежливо поинтересовалась ценами низким изысканным голосом. А Мари жужжала у неё за спиной:
— У меня есть кой-какие деньги, мадам, позвольте мне заняться этим.
Клод повернулась к ней:
— Но, Мари, предположим, я не смогу вернуть вам долг; о моём капитане по-прежнему нет никаких вестей.
— Я останусь с вами. Найду какую-нибудь работу в ресторане. Тогда у них будет приличная еда. Дети дороги мне так же, как и вам.
Бородавка над губой Мари задрожала от негодования.
Мальчишка-газетчик прошёл мимо и выкрикнул последнее известие: «Дьен-Бьен-Фу пал; никаких вестей о семи тысячах пленных или трёх тысячах убитых».
Маленькая графиня с глазами лани вдруг отвернулась и беззвучно заплакала. Прохожие смотрели на неё с удивлением. Мари с яростью в сердце повернулась к ним — ей хотелось вонзить в них зубы, крикнуть им в лицо, что в этот самый момент её капитан мёртв… или, может быть, хуже, чем мёртв.
Днём они наблюдали за прибытием трёхсот офицеров, взятых в плен в Дьен-Бьен-Фу. У личного состава или тех, кто был схвачен в ставке генерала де Кастра, было время сделать кое-какие приготовления. Все они были одеты в чистую форму, а в рюкзаках у них лежала сменная одежда и провиант. Они создавали впечатление, что их присутствие здесь, среди всех остальных, было какой-то ошибкой.
Внезапно раздался мощный голос Распеги. Он только что заметил одного из своих офицеров, в запачканной куртке и с грязной повязкой на ноге, привязанного к дереву за то, что толкнул часового Народной Армии.
— Сволочи! А как насчёт законов войны? Что вы делаете, связывая моих людей, как чёрных свиней, которых ведут на базар?
Неожиданно Распеги начал находить некоторую пользу от законов войны, которые сам никогда не соблюдал. Как известно, порой он заканчивал свои приказы кратким наставлением: «Будьте гуманными». На самом деле он всегда писал свои директивы после окончания операций и исключительно в ожиданиях своего начальства.
За ним следовал генерал де Кастр, удручённый тем, что не смог умереть и перейти в царство легенд.
Его щёки ввалились, черты лица осунулись, а рубашка цвета хаки, висевшая на плечах, казалась больше на несколько размеров. На нём было красное кепи марокканских спаги и шарф Третьего полка. За ним шёл «Усач», его ординарец, огромный бербер с усищами, как у янычара.
Генерал добрался до небольшого ручья с чистой водой, протекавшего между илистыми берегами на подступах к лагерю. Вьетнамцы верили, что эта вода способна убивать. Потребовались коммунизм и война, чтобы побудить их отправиться в эти проклятые горы с чистыми реками.
Усач имел за плечами семнадцать лет службы и знал своё дело. Из рюкзака он достал чистую, хорошо отглаженную форму, рубаху и брюки, а также кожаный несессер с туалетными принадлежностями.
Де Кастр снял с себя рубашку. Услышав за спиной шум, он обернулся. Это был де Глатиньи. Они уже долгое время знали друг друга, а их семьи в разные эпохи заключали браки.
Генерал прошепелявил с большим достоинством и бесстрастностью:
— Как фидишь, старина, фсе коншено. Фшера, в семнадцать шасов, я отдал приказ прекратить огонь. «Марианна»-IV пала в дефять утра. Фьеты растянулись фдоль реки на фосток. Там не осталось нишего, кроме центрального опорного пункта с тремя тысяшами раненых, сваленных кушей ф блиндаже, не говоря уже о трупах. Я доложился ф Ханой ф тринадцать тридцать. Наварр уехал ф Сайгон, и я сфязался с Коньи, который сказал: «Што бы ни слушилось, никакого белого флага, но фы впрафе принять любое решение, которое соштёте нужным. Фы фсё ещё думаете, што прорыф невозможен?» Это безумие. Они никогда не понимали, што происходит. Они должны найти какое-нибудь решение ф Женефе. Шерез три месяца нас осфободят.
Любопытно, как это слово «Женева» вдруг показалось преисполненным надежды. Де Глатиньи повторил его себе под нос и обнаружил, что в самом звуке есть что-то волшебное.