Центурионы полностью

Генерал закончил бриться. Он протянул де Глатиньи кисточку для бритья, всё ещё покрытую пеной, и тот вдруг понял, какой он грязный и заросший, и до какой степени забыл, насколько важен для кавалериста внешний вид. В 1914 году кавалерийские офицеры брились перед боем. В современных военных действиях все эти ритуалы были смехотворны; мало быть родовитым, умным и чистым — прежде всего надо было победить.

«Скоро я буду думать точно так же, как Распеги и Эсклавье», — сказал себе капитан.

Но де Кастр уже передавал ему бритву и металлическое зеркальце.

— Им! Им! — выкрикнул часовой позади них. — Молчать! Вам запрещено разговаривать с генералом!

Де Кастр не обратил внимания, что его прервали.

— Видишь ли, все дивизии, которые мы сдерживали в Дьен-Бьен-Фу, теперь хлынут в дельту, которая прогнила насквозь. Ханой может оказаться в окружении до того, как начнутся дожди.

— Им! Им! — Часовой начал терять терпение.

— Мы должны прийти к соглашению. Американцы могли вмешаться раньше, но теперь уже слишком поздно.

Де Глатиньи наслаждался ощущением пены на лице, скольжением бритвы по коже. У него было ощущение, что он сбросил маску и наконец смог вернуться к собственной личности.

Кан-бо, офицер или сержант с неприятным акцентом служителя борделя, резко перебил их:

— Никаких разговоров с генералом: ты там, немедленно возвращайся к товарищам, мау-лен.

Де Глатиньи закончил бриться. Де Кастр протянул ему зубную щётку и тюбик зубной пасты, но он не успел ими воспользоваться; понуждаемый своим начальником, часовой толкнул его. Де Глатиньи присоединился к своим товарищам: Буафёрасу, который подслушивал разговор бо-дои; Эсклавье и Распеги, которые выглядели странно похожими: поджарые, жилистые тела, невозмутимое выражение лица, лёгкое напряжение во всех мускулах.

Распеги любезно оскалился:

— Значит вам снова удалось найти себе подобных?

Пленные оставались в долине Мыонг-Фанг две недели. Они были разделены на отдельные группы, и таким образом капитаны де Глатиньи, Эсклавье, Буафёрас и Лакомб, а также лейтенанты Мерль, Пиньер и Лескюр несколько месяцев были вынуждены жить вместе. Вскоре к ним присоединился другой лейтенант, алжирец по имени Махмуди. Замкнутый и молчаливый, он дважды в день молился, встав лицом в сторону Мекки. Буафёрас заметил, что он сделал пару ошибок и простирался ниц не вовремя. Поэтому он спросил:

— Вы всегда молились?

Махмуди с удивлением посмотрел на него.

— Нет, я не делал этого с тех пор, как был ребёнком. Я начал снова, только попав в плен.

Буафёрас уставился на него своими почти бесцветными глазами.

— Я хотел бы знать причины возобновления вашего рвения — сугубо личный интерес, можете поверить.

— Если бы я сказал вам, господин капитан, что не знаю себя или, по крайней мере, не знаю ясно, и что вам не понравится то, что я чувствую…

— Я совсем не против послушать…

— Что ж, мне кажется, что это поражение при Дьен-Бьен-Фу, где вы, — он сделал особенное ударение на «вы», — были разбиты одной из ваших бывших колоний, будет иметь серьёзные последствия в Алжире и станет ударом, который разорвёт последние связи между нашими странами. Сейчас Алжир не может существовать отдельно от Франции. У него нет прошлого, нет истории, нет великих людей — нет ничего, кроме религии, отличной от вашей. Именно через нашу религию мы сможем дать Алжиру историю и личность.

— И только для того, чтобы иметь возможность сказать «вы, французы», вы дважды в день падаете ниц в молитве, которая абсолютно бессмысленна?

— Полагаю, более-менее так. Но я хотел бы, даже в этом поражении, иметь возможность сказать: «мы, французы». Вы, ваши люди, никогда мне этого не позволяли.

— А теперь?

— Теперь уже слишком поздно.

Махмуди, казалось, обдумывал этот вопрос. У него была длинная узкая голова с волевым подбородком, слегка крючковатым носом и спокойными глазами, а остриженная бахрома чёрной бороды придавала ему сходство со стереотипным берберийским пиратом.

— Нет, возможно, ещё не поздно, но что-то надо делать быстро — если, конечно, не произойдёт чуда.

— Вы не верите в чудеса?

— В ваших школах постарались уничтожить во мне всякое чувство чуда или веру в невозможное.

Махмуди продолжал молиться Всевышнему, в которого больше не верил.

Де Глатиньи также приобрёл привычку дважды в день вставать на колени и молиться своему Богу, но у него была вера, и это было совершенно очевидно.

Подполковник Распеги, который чувствовал себя неловко со старшими офицерами, приходил и присоединялся к ним всякий раз, когда мог. Его стихией было общество младших офицеров, капитанов и унтер-офицеров. Он всегда ходил босиком, как утверждал — для тренировки, с целью дальнейших операций. Но никогда не упоминал, какого рода операции имел в виду. Присаживаясь на край койки, рисовал бамбуковой щепкой на земляном полу загадочные фигуры. Восклицая при этом время от времени:

— Какого чёрта им понадобилось сваливать нас в эту проклятую котловину? Господь Всемогущий, это немыслимо…