— Вы были… — она заколебалась, прежде чем произнести страшное, непристойное слово, — …влюблены в него?
— Да.
Вмешался доктор Нгуен. Он снова загорелся желанием спасти эту маленькую дурочку и попытаться помочь ей.
— Этот пленный, который определяется как опасный, пытался воспользоваться вами в момент слабости, не так ли?
— Нет. Он не вмешивался в это, он даже не знает, что я люблю его. Именно я склонилась над ним, именно я ласкала его, как и сказал вам
Старшая медсестра снова заговорила своим ледяным, вкрадчивым, знающим голосом:
— Товарищ Суэн, подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. Привело бы ваше непослушание к совершению полового акта с пленным?
Суэн отбросила всякое почтение к этой высохшей, лицемерной, подлой женщине, которая всегда ненавидела её:
— Да, товарищ, я бы так и сделала. Я бы легла рядом с ним, и, поскольку я молода и красива, он бы занялся со мной любовью.
— И ради этой позорной физической связи, которая карается смертью…
— Это не позорная связь — это любовь.
— Ради этой позорной связи вы были готовы предать доверие своего народа, Партии и армии…
— Я бы никого не предала. Я люблю этого человека, я счастлива только тогда, когда нахожусь рядом с ним. Если бы его отпустили на свободу, я бы ушла к нему. Я не знаю, что случилось, но кроме него больше ничего не существует…
— Вы раскаиваетесь? — спросил начальник госпиталя.
— Раскаиваюсь?
Она выглядела абсолютно изумлённой.
— Но как может женщина раскаяться, что влюблена?
Нгуен больше ничего не мог для неё сделать. Вмешайся он снова — это показалось бы подозрительным. Он внёс предложение, чтобы немедленно исключить Суэн из партии и отправить в лагерь перевоспитания на неопределённый срок. Это было равносильно смертному приговору. Никто, ни мужчина, ни женщина, ни белый, ни вьетнамец, никогда не возвращался из этих лагерей принудительного труда. Суэн знала это. О таких вещах вполголоса шептались в подразделениях.
Предложение было принято большинством голосов. Члены комитета удалились, и на мгновение доктор Тать остался наедине с Суэн.
— Я хотел помочь вам, — сказал он ей, — и избежать столь суровых мер. Но если вы исправитесь, через несколько месяцев вас могут помиловать.
— Доктор Тать, я бы хотела увидеть его ещё раз. Он, должно быть, сейчас спит, он даже не заметит. Только один раз…
— Нет, это абсолютно исключено.
— Это не имеет к нему никакого отношения — он не должен быть наказан. Обещайте мне, что вы не будете предпринимать против него никаких действий.
— Мы проведём судебное расследование…
— Обещайте мне, доктор Тать. Вы мне очень нравились, вы единственный, кто нравился мне во всём этом лагере.
Он долго колебался. Впрочем, благоразумно было бы не поднимать больше этот тягостный вопрос.
— Я обещаю.
Суэн схватила его руку и, прежде чем он успел вырвать её, поцеловала. Пришли двое конвоиров и увели девушку.
Нгуен Ван Тать долго размышлял, обхватив голову руками. Суэн сделала древний женский жест покорности — она больше не вела себя как девушка из Вьетминя, к ней вернулись очарование и красота. Он и сам осознавал её привлекательность. Всё это потому, что она влюбилась.
Трудно будет установить коммунизм повсюду, пока ещё существуют мужчины и женщины с их инстинктами и страстями, их красотой и молодостью. В старые времена китайцы бинтовали ноги своим женщинам, чтобы уменьшить их — такова была мода, — должно быть, у этого был какой-то религиозный или эротический смысл. Теперь, во имя коммунизма, они связали всё человеческое тело, они разрушили и исказили его.
Это тоже может быть всего лишь модой. Суэн открыла для себя любовь и выбросила всё остальное за борт, но в то же время вернула себе свободу действовать и говорить. Это мода! Убить тысячи живых существ во имя моды! Разрушить их жизнь и привычки, пока однажды кто-нибудь не откроет рот и не заявит, что коммунизм вышел из моды!
Эти неприятные мысли никак не выходили из головы Нгуена. У него была своя работа врача. По словам Диа, он был хорошим врачом. Он любил свою страну — даже ребёнком мечтал о её независимости. И это было уже что-то настоящее. Это была не просто мода.
На следующий день Диа, вместе с Лескюром, пришёл к Эсклавье. Они помогли ему дойти до своей хижины и устроили там.
Диа не возвращался до темноты, а когда пришёл — был немного навеселе. Он раздобыл бутылку
— Надо выпить… — сказал он, — всем троим… Потому что в лагере погас огонёк. Пей, Эсклавье, это из-за тебя, хотя и не твоя вина. Пей, Лескюр, мальчик мой, и сыграй нам на той флейте, которую ты сделал. Сыграй то, что творилось в твоей голове, когда твоя маленькая кузина смеялась над тобой, потому что ты влюбился в неё. А я буду петь — я, Диа, негр, с кучей моих университетских дипломов. Я буду петь, как человек своего народа, чтобы изгнать злой фетиш, проклятие, которое лежит на нас, потому что маленький огонёк погас.
— Диа, о чём ты говоришь? — спросил Эсклавье.