Трудно объяснить, но всё это скорее похоже на бридж в сравнении с белотом. Когда мы начинаем войну, мы играем в белот с тридцатью двумя картами в колоде. Но их игра — бридж, и у них пятьдесят две карты: на двадцать больше, чем у нас. Эти всего-то двадцать карт всегда будут мешать нам победить. Вьеты не имеют ничего общего с традиционной войной, они отмечены клеймом политики, пропаганды, веры, земельной реформы…
— Что нашло на Глатиньи?
— Я думаю, он начинает понимать, что нам придётся играть пятьюдесятью двумя картами, и ему это совсем не нравится… Эти двадцать лишних карт ему совсем не по вкусу.
Празднества 14 июля прошли с большим успехом. На несколько часов пленные забыли о том, что их окружало. В лагере находился один гражданский. Пробыл там два года. Вьетминь схватил его в Аннаме, когда тот ходил от поста к посту, продавая всякую всячину. Лет ему было около тридцати, он носил маленькие усики и записную книжку, которую вечно доставал из кармана и подсчитывал ряды цифр. Он считал все те деньги, которые заработал бы, будь он не бедным гражданским лицом, а солдатом, чьё жалование накапливалось на сберегательном счёте почтового отделения.
Порой он застенчиво интересовался у кого-нибудь из офицеров:
— Вьетминьцы поместили меня в тот же лагерь, что и вас — значит они считают меня военнопленным и офицером. В этом отношении я, может быть, имею право на офицерское жалование. Я потерял всё. Я даже одному китайцу денег должен. Нет? Вы не думаете, что меня будут считать офицером? Мой грузовик, который они сожгли, стоил сорок тысяч пиастров, содержимое сто тысяч пиастров, и они забрали все наличные деньги, которые были у меня при себе: шестьдесят тысяч пиастров…
Пленные надеялись, что на вечернем собрании им сообщат — война закончилась. Но никакого объявления Голос не сделал. Пленные вернулись в свои
Последующие две недели были едва ли не самыми мрачными за время их плена. Время обучения приносило одни и те же старые новости о женевских переговорах, которые тянулись бесконечно. Порой по лагерю за считанные минуты распространялся слух и выводил всех пленных из хижин: «Американские морские пехотинцы только что высадились в Хайфоне, а два подразделения китайских добровольцев концентрируются на Монкае и Лангсоне…»
Старожилы обсуждали эту новость с каким-то философским разочарованием, зато новички сразу же сделали из этого драматические выводы: их собирались отправить в Китай, их никогда не выпустят.
Некоторые из них пошли повидать де Глатиньи, надеясь, что он по-прежнему будет знать всё о намерениях ставки главнокомандования.
— Что ты об этом думаешь? — спрашивали они бывшего адъютанта главнокомандующего.
Де Глатиньи отказался обманывать товарищей ради их спокойствия.
— Интернационализация войны — решение, которое никогда полностью не исключалось. Французы в Индокитае воюют против всего коммунистического мира. Поэтому логично, если бы страны свободного мира вмешались, как это сделали в Корее.
— Так ты веришь, что морские пехотинцы действительно высадились?
— Это означало бы провал Женевской конференции.
— Тогда нам надо попытаться сбежать при первом же удобном случае, — сказал Пиньер. — Кто со мной?
— Не позволяйте им водить вас за нос, — предупредил их Марендель. — Высадка морских пехотинцев, ягнятки мои, — информация не проверенная. Я почти уверен, что это устроил Голос — источник и передатчик каждой новости. Нам придётся чуточку тщательнее заняться вашим просвещением. У политического перевоспитания много общего с огородничеством. Когда вы прибыли сюда, вы были невозделанной землёй, покрытой сорняками, кустарником и дикими цветами. Речь идёт о том, чтобы вырастить здесь отличную, ярко-красную, марксисткую свёклу.
— Так что почва была расчищена для обработки, — сказал Орсини, — это значит, что вас довели до подходящего умственного и физического состояния с помощью очень-очень разумной диеты.
— То есть, восемьсот грамм риса в день, — в свою очередь вмешался Леруа.
Трое старожилов выполняли хорошо отрепетированный номер. Реплики следовали одна за другой, они появлялись по очереди, как в кукольном театре, затем исчезали.
— Да, восемьсот грамм риса в день — минимальный паёк для выживания. Через пару часов, вы сами убедились, умираешь от голода — и все твои мысли о еде. Желудок буквально вопит и не оставляет времени для каких-либо философских, политических или даже религиозных забот. А потом началось время обучения.
— Так посеяли семя, семя свёклы. На такой ухоженной земле ничто не мешало ему прорасти…
— Следующий шаг — создать у тебя своего рода условный рефлекс Павлова, политическо-желудочный рефлекс. Пленные просветились и добиваются политического прогресса. Едва поддерживающий жизнь рацион соответственно увеличивается, и желудок готов мыслить в правильном направлении… С другой стороны, любое отступление наказывается сокращением диеты, и желудку приходится страдать от последствий этого мысленного бунта.