Центурионы полностью

— Малютка Суэн — её отправили в концентрационный лагерь, потому что она была влюблена в красивого ту-би. Ради него она украла ампулу с эметином. Бо-дои застукал её за поцелуями с ним и обличил. Но она так гордилась своей любовью, что отказалась раскаиваться и плюнула им в лицо как разъярённая кошка.

— Диа, я этого даже не заметил!

— Конечно нет! Пей, Эсклавье. Доктор Тать сказал мне, что у тебя не будет проблем. Это была её последняя просьба прежде чем бо-дои увели её — чтобы тебя пощадили. Нгуен тоже хотел бы напиться сегодня вечером. Но он не может. Он даже самому себе не осмеливается признаться, но он тоже был влюблён в Суэн. Любовь заразительна, она могла распространиться по госпиталю, потом по лагерю, потом по всему Вьетминю. Так они быстро погасили этот маленький огонёк!

Когда я был лесным негритёнком, пришёл бородатый миссионер и взял меня за руку. Его звали отец Тесседр. Я прислуживал ему во время мессы — он научил меня писать и читать. Потом, поскольку он любил джунгли, наши обычаи, наши песни, наши тайны, он часто ходил со мной и навещал колдунов и знахарей, тех, кто каждые семь лет убивает Правителя Танца золотой стрелой, и тех, кто прикрепляет к рукам железные когти, чтобы поиграть в людей-пантер.

До знакомства с ним, когда я был мелким голым черномазым мальчишкой, я постоянно трясся от страха. Но когда он держал мою чёрную лапку в своём огромном волосатом кулаке, я больше не боялся фетишей или ядов. Отец Тесседр был любовью — любовью негров, белых, всего мира — он был более странным, чем все фетиши, знахари и политкомиссары вместе взятые…

Однажды он получил наследство: ферму в своей родной Оверни. Он продал её, чтобы заплатить за моё образование… Во имя любви, во имя отца Тесседра, к чёрту Вьетминь!

Он сделал большой глоток спирта.

— Вьетминь и все те, кто отрицает любовь, и тайну, и богов, кто затыкает уши, чтобы не слышать радостные и чарующие тамтамы природы, пола и жизни — все они однажды утром будут найдены мёртвыми, и никто не узнает почему. Когда они погасят все огни, они упадут на спину и умрут…

И Диа, великолепный, мертвецки пьяный, сам упал навзничь — в липкой и влажной удушливой темноте зазвучала сладкая, ясная мелодия свирели Лескюра.

Доставив Эсклавье в госпиталь, команда носильщиков под руководством Маренделя налегке вернулась в лагерь.

Трое бо-дои, составлявшие конвой, едва отойдя от своих командиров, стали беззаботными, весёлыми и дружелюбными с пленными, от которых их отличало только оружие в руках. Они запросто решили взять на себя вечернюю готовку, потому что ту-би не умели делать рис, который, покипев двадцать минут, должен выйти из котелка горячим, сухим и рассыпчатым по зёрнышку. Новички охотно продолжали бы «прогуливать школу», но Марендель, Орсини и Леруа сказали, что им нужно вернуться к 14 июля.

— В любом случае, — сказал Леруа, — риса у нас хватит только до двенадцатого числа.

Подражая Голосу, Марендель объяснил:

— Четырнадцатое июля — праздник освобождения и братства народов. Французский народ, наш друг, который сражается на нашей стороне за Мир, был первым, кто сбросил иго тирании и феодализма четырнадцатого июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года. Большевисткая революция тысяча девятьсот семнадцатого года завершила сию освободительную задачу. Это великие исторические даты человечества на пути прогресса…

Затем снова заговорил своим обычным голосом:

— Поэтому четырнадцатое июля тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года, в честь праздника, всем будут удвоены пайки при условии, что мы устроим большое представление с лекцией, стенгазетой, самокритикой на всех уровнях, как национальных, так и личных, манифестами и шествиями, хорами и оркестрами, театральными постановками и не знаю чем ещё… Представление, которое нельзя пропустить, калории, которые нужно накопить и, может статься — объявление о нашем освобождении.

Они добрались до лагеря 13 июля, незадолго до полуденного приёма пищи. Плац уже был украшен транспарантами в честь каждого освободительного движения, осуждающими все формы принуждения и империализма, проклинающими каждую Бастилию и каждое узилище.

Мерль, засунув руки в карманы шорт, надвинув берет на нос и держа этот нос по ветру, рыскал в поисках «новостных сюжетов». По его словам, он хотел написать для лагерной газеты полный отчёт о самом мероприятии и подготовке к нему.

На бойне он увидел четырёх тощих коз, привязанных к двум кольям, несколько кур и уток для тех, кто был «на режиме», и двух свиней, чей вес он записал для точности. Их приходилось взвешивать на старых бамбуковых весах. Одна весила немногим больше тридцати двух килограмм, другая — тридцать шесть.

Он взял интервью у коменданта лагеря, который сказал, что 14 июля пленным, помимо риса с салом и чечевицы, выдадут дополнительный паёк из козлятины в соусе, риса и чёрной патоки, а также двадцать пять грамм соли на каждого.