Он преувеличивал эти новости, как взбрело в голову, говорил о свиньях весом в сто тридцать кило и целых стадах коз, и намекал, что вьеты, которые только что обнаружили склад винного концентрата[66], собираются раздать каждому в лагере по целой кварте…
Статья Мерля имела большой успех. Он решил, что как только получит свободу, займётся карьерой журналиста.
Затем Марендель собрал свою команду.
— Мы все, — сказал он им, — в пределах наших возможностей и воображения, должны внести свой вклад в праздник, организованный четырнадцатого июля. Дневное заседание завершится принятием манифеста, адресованного французскому народу, который будет транслироваться по радио Вьетминя и освещаться во Франции в газете «Юманите». Этот манифест был составлен кой-кем из старожилов; я сам проделал над ним определённую работу, и вы можете рассчитывать на нас. Без внимания не осталось ничего — мы даже позаботились о преувеличении, ровно настолько, чтобы заставить любого, у кого есть хоть какой-то здравый смысл, завыть от смеха. Излишне говорить, что все старожилы подпишут его обеими руками, а заодно и большинство новичков.
Марендель расхаживал туда-сюда перед товарищами, сидящими на корточках.
— Однако же, для доказательства искренности наших чувств, было бы неплохо, если бы некоторые отказались подписывать этот манифест. Поэтому я предлагаю распределить роли, которые нам предстоит сыграть. Когда Голос позовёт каждого из вас для официальной подписи, вы все прочтёте текст с предельной тщательностью и, при необходимости, зададите несколько разумных вопросов, прежде чем поставите под манифестом своё имя. От капитана де Глатиньи, на которого смотрят как на «феодала» — это записано в его досье, я видел, — очевидно, нельзя ожидать подписания. Так что заявите, господин капитан, если вы, конечно, не возражаете:
«Я аристократ и сын аристократа, воспитанник иезуитов и французский офицер. Последние несколько недель, благодаря унижению поражения, я осознал, что моя наследственность, моё прошлое и моя профессия исказили во мне человека. Теперь я осознаю звериный эгоизм моего класса. Но я всё ещё не до конца избавился от своего наследия ложных идей. Если вы прикажете мне, я вполне готов подписать этот текст, с которым искренне согласен в том, что касается мира и братства народов. Но всё остальное меня не убеждает, и я почувствовал бы, что обманываю вас, если бы не признался, какие сомнения у меня есть на этот счёт». Возьмите надлежащий тон, господин капитан, и примите вид скромный и бесспорно искренний, предполагающий ваше сожаление о том, что вы не можете полностью присоединиться к борцам за Мир. После этого положитесь на Голоса, который со слезами радости на глазах возьмёт из ваших пальцев ручку и призовёт вас продолжать перевоспитание, которое так хорошо началось. Давайте отрепетируем это вместе?
— Нет, Марендель, — сказал де Глатиньи, — у меня нет желания лгать, даже врагу.
Голос Маренделя стал таким же сухим, как у де Глатиньи:
— Я должен напомнить вам, господин капитан, что вы по-прежнему на войне, и то, о чём я вас прошу — военное действие. Это нечто более тонкое, но бесконечно более действенное, чем кавалерийская атака.
Буафёрас вмешался:
— Марендель прав, Глатиньи. Или эта роль тебе не нравится, потому что тут есть некоторая доля правды?
Де Глатиньи попытался говорить бесстрастно, но почувствовал, как в нём закипает гнев:
— Не будешь ли так любезен пояснить, что именно ты имеешь в виду, Буафёрас?
— Ты признал несостоятельность своего класса, признал феодализм генералов и штабных офицеров, к которым принадлежишь. Это сердит тебя настолько сильно, что ты теряешь самообладание и всякое чувство изощрённости.
Де Глатиньи понемногу успокоился:
— Вы должны простить меня, Марендель. Вы правы, моё перевоспитание ещё не завершено. Вы просите меня выполнить военное действие, и поэтому я сделаю это… в меру своих способностей. За всю военную карьеру мне приходилось делать множество неприятных вещей, и это одна из них.
— Последние четыре года я только и делал, что неприятные вещи, — мягко ответил Марендель.
— Я не стану подписывать всю эту бредятину, — заявил Пиньер.
Орсини налетел на него с бранью, а в его голосе внезапно зазвучали нотки родной Корсики:
— Чёртов осёл, это преверный способ дать знать семье, что ты ещё живой.
— Мне приходилось работать с комми, когда я был в ФИП. Они не такие уж отпетые дурни, они знают, какой я есть, и понимают, что вряд ли снова стану играть в их игрушки.
— Тем больше резон, — сказал Марендель. — Твоё имя в списке послужит дополнительным отказом от ответственности.
— Ты действительно так сильно их ненавидишь? — спросил Буафёрас у Маренделя.
— Иногда я восхищаюсь их мужеством и выносливостью, им повезло, что есть во что верить — я даже испытываю определённую слабость к Голосу, я так часто дурачил его. Я понимаю, что многие их методы верны, и что мы должны приспособиться к их способу ведения войны, чтобы взять верх над ними.