Альбедо осмотрит его вновь, не замечая ничего кроме части символа, выглядывающего из под светлых одежд, и самого одеяния, такого откровенного, но невинно белого. У алхимика невольно сжимаются кулаки. Он стискивает зубы, касаясь тканью перчатки угла, окрашенного в желто-зелёный. Чуть оттянет край вниз, встречаясь со взглядом разноцветных глаз, полных горького сожаления. И невольно злость подступает к горлу. Что всё это значит? Как капитан это объяснит?
Хочется сплюнуть, намотать на кулак длинную синюю прядь и добиться признания в том, что это нелепая и несмешная шутка. Но Кэйа молчит, позволяет осмотреть символ, и руки невольно к планшету тянутся. Он узнает что это такое, чем-то отдалённо напоминающее звёзды погасшей гордыни.
— Это… — тихо начнёт он, проводя по метке, пытаясь вспомнить для чего они нужны, и ответ ему покажется отвратительно мерзким. — Что это, Кэйа?
— Цена вашей жизни в песках… — спокойно ответят ему, укладывая руку на плечо Альбедо. — Я не мог позволить ему оборвать твою жизнь, как и жизнь Джинн… Я бы не простил себе этого, не простил, зная что вы бы погибли из-за него, из-за меня…
Он вздрагивает, притягивая Кэйю к себе, принимается гладить того по спине, понимая, что ревность разливается под рёбрами, и хочется ему прямо сейчас взять и вгрызться в шею его, разложить прямо здесь, и, на глазах полчища крокодилов, напомнить о том, что Кэйа принадлежит ему, что его сердцу место только в одних руках, и более никто не должен к тому прикасаться. И он утыкается носом в волосы своей звезды, сдерживает себя, зная, это напрасно. Кэйа отдался богу из-за желания спасти их. Он позволил владеть собой кому-то другому, потому что это было необходимо, и обвинять его в измене уже кажется глупым и бессмысленным. Иначе он бы не сидел рядом со своим возлюбленным.
Алхимик зацеловывает макушку капитаном, гладит по спине, по бёдрам, зная что ничего не было зря. Он увидел его, почувствовал, и это уже успокаивает его, позволяя прикрыть глаза и пальцами впиться в рёбра. Звёздочка отвечает ему аккуратным поцелуем в плечо, и решается продолжить, не желая слушать чавканье крокодила и ощущать давление тишины.
— Он может видеть моими глазами, если пожелает того… — продолжает Альберих, поднимая голову, заглядывая в лазурь чужих глаз, а потом мягко касается пальцами линии челюсти, смотря мягко и ласково. — Знаешь, я уже почти потерял веру в то, что я тебя не увижу, но ты здесь. Я был в шаге от того, чтобы сдаться. Стоит признать, Дешрет весьма убедителен. Мне казалось, что ещё немного, и он заставит меня позабыть о тебе.
Альбедо осмотрит его звёздочку снова, посмотрит на едва видимые следы чужих зубов, что частично вылезают из под одеяния в районе груди. Алый король прикасался к нему, владел им, о том говорят следы рук на запястьях, и он зажмуривается, не желая этого видеть. Нет, он не хочет представлять это, не хочет думать о близости божества с Кэйей. Нет, это отвратительно, это недостойно бывшего регента, которого отвернула даже бездна, что его породила. Ах, если бы только Дайнслейф узнал об этом, наказал бы обоих, заставив пожалеть о каждой ошибке.
— Я не могу уйти, милый мой… — опустив голову и отстранившись, ласково шепчет Кэйа, стискивая полы плаща алхимика и зажмурив глаза, опускается лбом на колени возлюбленного. — Я хочу домой, но не смогу, я не хочу гневить его, не хочу чтобы он навредил тебе.
И алхимику ничего не остаётся кроме того как провести по затылку, забраться пальцами в синие волосы, и мягко помассировать голову любимого. Его глупое солнце, отдало слишком многое ради него, почти всё. Свободу в обмен на жизнь алхимика. И хочется разозлиться, да только не получается. Кэйа чуть приподнимает голову, поднимаясь чуть выше.
— Знаешь, ты, наверное, думаешь что пришёл зря, и ты на меня злишься, но я так рад увидеть тебя… — он тянется к краю брюк алхимика, тяжело выдыхая, и высвободив чужой орган из объятий одежды, наклоняется к нему, останавливаясь в паре сантиметров от него. — Я сделаю тебе хорошо, милый мой. Слышишь, я оставил несколько записок в Вимаре, в первом доме на берегу со стороны академии. Тот учёный действительно оказался богом, для которого я теперь ключ и кто-то ещё, я не знаю, любовник или возлюбленный… Но разве это важно, если тот меня не выпустит?
Альбедо вздрагивает. Ему никогда не нравилось, когда во время близости принц начинает говорить о чём-то подобном. Руки ложатся на голову, и хочется надавить, заставить того взять, но спешить не хочется. Пусть выговорится, пусть успокоится, и так хочется пообещать ему, что он вернётся к Альбериху, что снова прикоснётся к нему, снова прикоснётся к нему, не даст позабыть о себе…
