И вот она, причина по которой ему запретили в него влюбляться. Ревность, жажда вернуть его обратно, и готовность переступить через любые запреты. Он вздрагивает, пряча записи в сумку. Большего он не добьётся. Пора возвращаться домой.
И возвращаясь в орден, он вытаскивая текста, и складывает те на свой стол. Надо внимательно рассмотреть их снова. Это так странно, почему Тигнари вообще решил, что они ушли в самую массивную пирамиду?
И он подзывает коллегу по цеху. Хмурится, делясь с тем своими находками, и брови ушастого стража удивлённо поднимутся. Он внимательно разглядит аккуратные записи Кэйи, а потом вздрогнет, с подозрением посмотрев на Альбедо. Он уверен, тот точно что-то знает, как и пропавший капитан.
— Я видел его… — говорит алхимик, не поднимая взгляда от иных записей, страж вздрагивает, стискивает бумагу, медленно приходя к пониманию того, что этот человек действительно что-то скрывает, что это нечто серьёзное, о чём никому не стоит знать, и хочется закричать, о том, что скрывать более нечего, что надо сказать, дать им хоть какой-то шанс всё исправить. — Он жив, мне даже удалось поговорить с ним…
Обычно спокойный страж вспыхивает, недовольно размахивает хвостом, неодобрительно смотря на алхимика ордена. Почему он не начал с этого? Зачем эти бумаги, если их автор мог бы быть мёртвым. Да, факт того, что пропавший учёный и оказался реинкарнацией бога прекрасен, вносит некоторую ясность, отметает часть вопросов, но он всё ещё сгорает от нетерпения.
— И что он сказал тебе? Ты ведь не просто подошёл с ним поздороваться, вы всем орденом ломаете голову над тем, как его вернуть, ты попросту не мог отпустить его, ничего не узнав!
— Кэйа привёл бога к его сердцу, а после, выполнил свою функцию как ключа, если это даст тебе хоть какую-то ясность. И судя по тому, что он был в белых одеждах, а на теле его был этот символ, — алхимик протягивает стражу лист с наброском увиденной эмблемы, или же знака. — Алый король не собирается его отпускать.
Тигнари прижимает уши, с сожалением смотря на собеседника. Он знает, что этот символ означает. Знает, о чём говорят белые одежды, и глаза его расширяются, заставляя голову набок склонить. Богиня цветов. Возлюбленный. Что такого в их капитане, что для перерождения бога он стал его новым объектом любви. И он отстраняется от Альбедо, скрещивает руки на груди, и взгляд его становится куда более жалостливым.
— Не отпустит он теперь его, раз самостоятельно в сердце своё запихал, и судя по твоим словам… Ему весьма хорошо в его объятиях. Мы не вытащим его, какие бы усилия не прикладывали, а судя по тому, что зараза им порождённая сжирает каждого, кто посмеет явиться в старые владения великой властительницы, его вытащить почти невозможно, — Тигнари поджимает уши, с грустью смотря на зашедшую капитана Джинн, что руки к груди прижмёт, падая на диван, такая романтичная и потерянная, чем-то похожа на его ученицу. — Он не вернёт его вам, никто не способен потягаться с почти новорождённым богом. Да и судя по твоей речи, он не обижает его. Значит вцепится гораздо сильнее, и к тому времени сможет свести на нет его сопротивление, если он таковое оказывает.
Альбедо замирает, со злостью смотря на лесного стража. Возлюбленный. Крепко-накрепко привязанный к Дешрету лаской и нежностью. Кэйа не похож на пленника, ему хорошо в объятиях бога. И от этого всё внутри закипает, хочется пустить всё под откос, выпустить всю имеющуюся скверну, вылить её на бога, и вернуть солнышко домой. Ни за что не пускать в выделенную орденом убогую комнату, в которой он выглядит таким беспокойным и потерянным. Где первые лучи солнца беспощадно режут глаза, заставляя подняться, даже если он лёг всего несколькими минутами ранее. Нет, он больше не позволит себе забывать о заботе, устроит капитана подле себя, в своей небольшой комнате, где почти нет света. Но даже заставленной различным оборудованием, она казалась гораздо больше той, что выделена Альбериху. Издевательство ли это над ним, или более достойных вариантов действительно не было — уже не имеет значения. Едва солнышко вернётся, он более не отпустит его дальше своего лагеря на хребте.
Загорятся злые глаза, стиснет он зубы делая резкий шаг в сторону гостя. Как он смеет сомневаться в его способностях? Как может просить отказаться от своих чувств и предать забвению солнце, последнюю надежду человеческой гордыни, как язык его поворачивается сказать такое о его милом? Нет, он заставит его пожалеть об этих словах. И плевать на взволнованный вскрик Джинн, когда он замахивается, обрушивая ладонь на щеку лесного страха, когда притягивает за грудки злобно и ненавидяще смотря в чужие глаза, а после резко отталкивает от себя, почти что бросая на пол.
— Не смей даже думать о том, чтобы оставить его там. Я верну его, чего бы это мне ни стоило, — почти шипит алхимик, удерживаемый лишь руками Джинн, что тут же схватила его за плечи, боясь что он продолжит драку.
